Текст:Константин Крылов:Русский национализм: несостоявшееся пришествие

Материал из свободной русской энциклопедии «Традиция»
Перейти к навигации Перейти к поиску

Вступление: русская тема[править]

Разговоры о «русском национализме», ведущиеся вот уже лет десять, все более напоминают известную пьесу «В ожидании Годо»: это разговоры в отсутствие главного героя, появления которого не все желают, но все ждут. При этом его блистательное отсутствие кажется необъяснимым: вроде бы все необходимые и достаточные причины для появления у русского национализма, как ни крути, имеются. В идеологах и организаторах, желающих объяснить русским, кто виноват в их бедах, тоже нет недостатка. Все нужные слова на эту тему сказаны, книжки написаны. Тем не менее, факт остается фактом: русского национализма — ни как массового движения, ни даже как массового настроения — нет. Есть недовольство, есть национальная обида, есть фрустрация и унижение. Есть националисты. Национализма — нет, и, кажется, в ближайшее время его появление не предвидится.

Трактовать этот факт можно, конечно, по-разному. В основном в этом преуспели теоретики «русской идеи»: пребывая на вынужденном досуге, они изощряются в изобретении причин, почему именно они остались не у дел. Чаще всего они приходят к неутешительным выводам относительно глубоко въевшегося в поры нации рабского духа, а также успешности действий врагов, парализовавших национальное сознание при помощи телевизора, печатного станка или даже неведомого «психотропного оружия». Издеваться над этим грешно: в конце концов, ситуация и в самом деле непонятна. Впрочем, так было и раньше: начиная с провала славянофильских попыток «дать русским людям понятие о национальности» и до сего дня отсутствие внятного национального движения русских кажется, по меньшей мере, странным. При этом попыток внятного анализа ситуации нет и не предвидится: заинтересованные стороны заинтересованы в невнятице, а у незаинтересованных, похоже, есть дела поважнее. Скажем уж честно: русские — непопулярный объект научных штудий. Изучать «немецкое национальное самосознание» сложно, но очень интересно: в конце концов, «немецким духом» занимались Гердер и Фихте. Исследовать какое-нибудь маленькое африканское племя хлопотно и скучно, зато удобно: небольшой, хорошо описуемый объект плюс бьющая в глаза экзотика, всегда готовая скрыть натяжки и передержки. Русские же — ни то ни се: нам, с нашим цыганским счастьем, повезло угодить ровнехонько в провал между «интересными» и «удобоизучаемыми» случаями. Как бы то ни было, заграница нам не поможет: в этом смысле мы обречены на самопознание.

Аверс: нации и национализм как предмет изучения[править]

Как ни странно, «общих мест» о нациях и национализме в научном обиходе не так уж и много. Почти все исследователи сходятся на том, что национализм — сравнительно недавнее явление, появившееся не ранее XVIII или, в крайнем случае, XVII века. Большинство склонно относить к этому же времени и появление «наций». Где именно они завелись раньше, непонятно (называют разные места, включая Латинскую Америку), но считается, что существуют по крайней мере две модели нации: французская «гражданская», связанная с идеями Просвещения и трактующая нацию как «сообщество граждан» с одинаковыми правами, плюс немецкая «этнокультурная», связанная с Романтизмом и понимающая «народ» как «органическое единство духа», опирающаяся на общность языка и культуры. Упрощенные и опошленные варианты этих двух идей в дальнейшем были попользованы всеми прочими националистическими движениями. Каковые, впрочем, имели очень разные цели — начиная от объединения разделенных государств (как то было в 1848 году, когда в Европе бушевала «весна народов») и кончая так называемой «деколонизацией».

Вот, пожалуй, и все. Об остальном идут нескончаемые споры — кроме, пожалуй, одного методологически важного момента.

Не погрешая против истины, можно сказать, что история изучения наций делится на два этапа, которые хочется назвать «реалистическим» и «номиналистическим». Первый период длился где-то до середины прошлого столетия. Это было время наивной уверенности в том, что «нация» — вполне реальная вещь, определяемая через свои атрибуты, — например, такие, как язык, культура, занимаемая территория и ряд так называемых «национальных особенностей». Памятником тем временам была известная «бромлеевская» дефиниция, честно перечисляющая «все главное», что должно быть у уважающей себя нации. Однако в то время как советские студенты заучивали про «историческую общность людей, складывающуюся в ходе формирования общности их территории, экономических связей, литературного языка, особенностей культуры и характера»,[1] свободный мир предался безудержному номинализму.

Кьеркегор где-то сказал про лекции Гегеля о доказательстве бытия Божьего так: «Попытка доказать существование того, кто находится прямо перед тобой, есть оскорбление, ибо это попытка поднять на смех». Ещё большим оскорблением является, очевидно, попытка доказать не существование того, что находится перед самым нашим носом. Книга номер один в списках современной литературы по вопросам национализма — знаменитый трактат Бенедикта Андерсона — называется «Воображаемые сообщества».[2] При этом слово «воображаемые» (imagine) здесь нужно понимать без экивоков: «воображаемое» есть «плод воображения», никак иначе. Поэтому так называемый «примордиализм» в современной этнологии (то есть, попросту, гипотеза о том, что нации могут существовать «на самом деле», без чьих-то конструирующих усилий) в настоящий момент, стал неким жупелом:, почти никто из серьезных исследователей вопроса в открытую не признает себя «примордиалистом»[3] зато все в хвост и в гриву костерят друг друга за проявления такового. Однако, смутное ощущение, что за «нациями» все-таки стоит какая-то реальность, никуда не девается. Для удовлетворения этого чувства исследователи национализма стараются разделять «национальную» и «этническую» проблематику. Под «этническое» подверстывается мутный конгломерат расовых, географических, культурных и иных факторов, с тщательным разделением всего этого от собственно «национальной» проблематики. До недавнего времени существовало даже своего рода разделение труда: этнические явления изучались социологами и антропологами (с 60-х), а нации — историками и политологами. Можно сказать так, что «этнос» рассматривался (а в общем-то, и сейчас рассматривается) как внеисторический субстрат, связанный с идеей существования «неисторических» («первобытных») народов — то есть как некая материальная противоположность «нации». И только наглядная демонстрация того, что какие-нибудь «ибо» или «йоруба» могут неожиданно ввязаться в историю (например, взять в руки автоматы), способствовала слиянию этих двух направлений исследования.

Остается объяснить себе и другим, каким образом «этнос» (объект реальный и относительно невинный) вдруг начинает «воображать о себе». Логично увидеть в этом заговор каких-нибудь закулисных махинаторов. В последнее время в моду все больше входит инструменталистский («этнополитический») подход,[4] трактующий национализм как результат манипулирования со стороны «этнических предпринимателей», разжигающих и затем эксплуатирующих национальные чувства — или, лучше сказать, злокозненно интерпретирующие то, что получилось разжечь как «национальные чувства». В таком случае «нация» — это всего лишь ещё одно порождение глупости одних и подлости других, и остается только выяснить, как именно эти два универсальных начала зацепляются друг за друга, чтобы породить именно нацию — а не, скажем, секту.

Основное уязвимое место подобных воззрений, хорошо видно. «Этническое предпринимательство» (и вообще заговоры) существует, но сводить к нему абсолютно все, было бы излишне самонадеянно: в конце концов, как справедливо замечал Энтони Смит, «невозможно создать нацию из ничего». Конструктивистские подходы систематически упускают из вида материю своих конструкций: для того чтобы строить, все-таки нужны камни — причем обычная интеллигентская отмазка «когда б вы знали, из какого сора» в данном случае выглядит особенно нелепо: из сушеного кизяка не сложить даже приличную сараюшку, «тем более дом пятиэтажный».

Тем не менее специалисты — с упорством, достойным лучшего применения, — предполагают наиболее вероятной материей для национального строительства именно кизяк. Так, вышеупомянутый Андерсон объясняет появление национализма на исторической сцене экономическими интересами европейских книготорговцев,[5] затурканностью креольских чиновников,[6] кадровыми потребностями колониальных администраций[7] и ещё кой-какими обстоятельствами того же достоинства. Не менее популярный Эрнст Геллнер (автор знаменитого афоризма — «не нации создают национализм, а национализм создает нации») в своих трудах[8] трактует «национализм» как одно из средств перехода от аграрного к индустриальному обществу, которое-де больше не может себе позволить лингвистическую и культурную чересполосицу и ликвидирует её посредством националистической уравниловки, особливо в виде системы среднего и высшего образования. Ведущий английский специалист по тому же вопросу — Эрик Хобсбаум (автор сочного оксюморона «изобретение традиции»[9]) — в своем сочинении «Нации и национализм после 1780 года»,[10] используя известную марксистскую конструкцию «базис/надстройка», трактует «национализм» как «гражданскую религию», поддерживаемую и эксплуатируемую власть имущими в качестве очередного опиума for people by the people. Иные также усматривают причины появления наций в увеличении налоговых сборов в середине XIX века (недовольные этим народы начали из вредности называть себя «нациями»), в моде на немецкий романтизм (идею «нации» случайно импортировали вместе с Гердером) et cetera. Так что весьма логичным на фоне всего этого безобразия является предложение Брубейкера[11] не использовать вовсе понятия «нации» в качестве легитимной категории научного анализа, а говорить о наблюдаемых вещах — например, о «националистическом» политактивизме, о «национализирующихся государствах»[12] и прочих сущностях, данных нам в ощущениях.

Святая уверенность в том, что «национальность» есть что-то подозрительно легковесное и надстроечное, а «самый базис всего» суть бабло и мочилово (то есть, простите, экономические интересы и политические практики), иной раз приводит к любопытным выводам. Например, к представлениям о «минимальных размерах» нации. По Геллнеру, «нация» должна обладать экономикой, способной потянуть обслуживание системы образования вплоть до высшего. По Андерсону, нация должна быть достаточно многочисленна, чтобы выпуск книг на национальном языке мог себя окупить.[13] Та проблема, что кой-какие народы занимаются национальным освобождением в вовсе даже неграмотном состоянии, обходится разными путями — скажем, имплицитным допущением, что «грамотные лидеры» во главе дикарей спят и видят, как вслед за обретением суверенитета мужики из племен тутси и хуту тут же бросятся на базар за местным Белинским. Что весьма сомнительно даже в отдаленной перспективе.

Впрочем, подобная явно выраженная неприязнь исследователей к объекту своего профессионального интереса, отчасти объяснима той двусмысленной ситуацией, в которую попадает исследователь так называемых деликатных вопросов, допускающих двойное прочтение посвященных им трудов. Как показывает практика, исследования в области национализма, национальной идентичности и т. д. volens nolens допускают подобное двойное прочтение: результаты академических штудий могут быть использованы для целей политической агитации. Слишком часто исследователь того или иного «национализма» оказывается соучастником или противником того или иного националистического движения.[14] При этом никакой уровень академизма не гарантирует от случайного наступания на какую-нибудь идеологическую мину. Достаточно вспомнить, что само слово «национализм» для натренированного уха европейского интеллектуала однозвучно «национал-социализму» и «фашизму», а тезис о несовместимости национализма и либеральных ценностей до последнего времени считался чем-то самоочевидным.

С другой стороны, исследователи национализма вынуждены принимать во внимание тот неприятный факт, что «теории национализма» имеются не только у них, но и у самого объекта изучения, то есть у националистов. При этом нежелательного диалога с профанами-практиками избежать никак не удается: идеологи, агитаторы и даже действующие политики активно заимствуют у ученых идеи, термины и понятия, а то и сами являются профессионально компетентными фигурами или уж вполне почтенными знатоками, способными говорить с профессионалами (социологами, антропологами, этнологами) на их же языке. В подобной ситуации спор из-за «самой вещи» начинает напоминать перетягивание одеяла — если сами националисты кровно заинтересованы в максимально возможной реификации «нации», то позиция независимого исследователя прямо-таки взывает к скептицизму в этом вопросе: понимание «национального» как «воображаемого» (в том или ином смысле) позволяет сохранить должную дистанцию по отношению к неназываемым, но подразумеваемым оппонентам.

Хотя, разумеется, дело не только в этом. Что греха таить — «нация» и впрямь крайне неудобный объект для исследования.

Реверс: нации и национализм как политическая реальность[править]

Теперь все-таки обратимся к учениям самих националистов. Все националистические доктрины, как счастливые семьи, похожи друг на друга. В общем, они сводимы к нескольким простым положениям:

  1. Существует такая вещь, как нация: реальная общность людей, имеющая свою историю.
  2. У нации имеются интересы, не сводимые к интересам отдельных людей, групп, классов и так далее.
  3. Интересы нации более важны, чем все прочие интересы и ценности — и входящих в нацию людей и групп, и уж, тем более, в неё не входящих.
  4. Эти интересы могут быть реализованы преимущественно в сфере текущей политики: в частности, нация должна быть как можно более независимой от других наций, а желательно — доминировать в кругу других народов.[15]

Нетрудно видеть, что эти положения образуют круг. На первом шаге «нации» приписывается существование, на втором — субъектность, на третьем эта субъектность объявляется верховной ценностью, а на четвёртом эта ценность понимается как стремление к самоутверждению. Здесь круг замыкается, так как самоутверждение есть единственно возможное доказательство бытия нации: она есть, поскольку другие нации больше не могут игнорировать её существование и вынуждены с ним считаться. Таким образом, национализм призывает к борьбе за признание.

Сказанное касается того, что хотят националисты. Теперь обратимся к внутренней стороне их теорий, а именно — к объяснению того, почему они этого хотят. То есть перейдем от националистической программы к националистическому мифу.

  1. Во-первых, в обязательный набор националистических представлений входит (в том или ином варианте) миф о Золотом веке. Речь идет о неких отдаленных временах, когда счастливый и свободный народ вольно трудился на своей земле, не зная нужды и горя. Однако националисты всегда замечают, что в этом счастливом состоянии народ оставался наивным, не зная себя и своих сил, — то бишь, не имея национального самосознания.
  2. Вторым этапом обычно является появление национального врага. В качестве врага может выступать конкретный народ, захвативший или полонивший страдающую нацию, или целый ряд таких народов, или какие-нибудь совсем безличные силы (например, «империалисты»). Враг действует силой и хитростью, при этом не только подчиняя народ себе, но и сообщая ему самосознание — однако самосознание ложное. Например, враг пытается ассимилировать народ, внушить ему ложные религиозные и/или общественные идеалы или ещё как-нибудь искалечить.
  3. Центральным этапом истории является начало националистической проповеди. Как правило, её начинает один или несколько человек, чье самосознание (ложное) оказывается, однако, настолько развитым, что способно самостоятельно открыть истину. (Этим обычно объясняется тот странноватый на первый взгляд факт, что «в национальные лидеры» идут обычно самые «ассимилированные». Так, независимости Индии добились индусы, учившиеся в Оксфорде и Кембридже, «почти англичане». Первые теоретики «чешского возрождения» лучше говорили по-немецки, чем по-чешски, а идеологи алжирского движения за независимость предпочитали излагать свои воззрения на прекрасном французском языке. Так что не следует удивляться, что русские славянофилы, воспитанные на немецкой и французской литературе, имели самые теоретические представления о «добром русском народе».)
  4. Идеологи просвещают народ относительно его чаяний и ценностей, сообщая ему учение о самом себе.
  5. Далее следует борьба за «возрождение», обретение независимости и прочих благ, и в конце — счастливое возвращение в Золотой век, но с прибытком: нация обрела самосознание и больше не позволит себя так просто объегорить.[16]

Здесь мифы кончаются, и начинаются несовпадения националистической теории и националистической практики. Особенно резко это проявляется в трех моментах: с соответствием исторической правды национальному мифу (проблема «исторической достоверности»), с определением границ нации («проблема идентичности») и с формой желаемого национального удовлетворения (она же «национальная идея»). Нетрудно видеть, что эти три проблемы аккуратно охватывают прошлое, настоящее и будущее нации.

Начнем с последнего. Известно, что одним из популярных вариантов национального самоутверждения является создание собственного независимого государства. Однако он далеко не единственный: не менее часто национальное чувство присваивает своей нации право распоряжаться судьбой других наций — или империалистически, или в форме завоевания привилегированного положения для данной нации в одном, а то и в нескольких, государствах (типический случай — «национализм диаспор» или близких к ним по положению национальных меньшинств). Иной раз ярко выраженный национализм спокойно относится к формам политического бытия, не предполагающим суверенитета — таким, например, как пребывание в составе большой многонациональной империи[17] или добровольное подчинение признанным мировым лидерам.[18]

Наконец, существуют нигилистический национализм, ищущий самоутверждения не столько в построении чего бы то ни было «своего», сколько в разрушении «чужого».[19] К тому же цели националистического движения могут ещё и меняться со временем: любая конкретная «программа» здесь является чем-то вторичным по отношению к национализму как таковому. Грубо говоря, это «повод, а не причина».

Теоретики «национальной идеи» этот момент, как правило, игнорируют — и правильно делают. Есть нехорошая закономерность: чем точнее обозначены цели «национального возрождения», тем вероятнее неудача. Это не значит, что «национальной идеи» вообще не должно быть. Просто идея не есть программа. Национализм — не столько «учение», сколько особое устройство взгляда: «национальная идея» — не картинка, а окно, сквозь которое смотрят на мир, выискивая там интересное для «национального интереса»: хороший националист видит свой интерес везде. Поэтому интенсивные поиски «национальной идеи» — очень плохой признак. Если на эту тему много говорят и пишут, это означает одно из двух: либо этой идеи нет и неизвестно, где её взять, либо она есть (но через предлагаемое окошко «ничего не видно» или её почему-то стыдятся, как стыдятся рассматривания «неприличностей»). Но вообще-то, идеальная форма бытования национальной идеи — секрет полишинеля: то, о чем все причастные прекрасно знают (ибо видят) и молчат.[20]

Ещё сложнее обстоит дело с «идентичностью». Все попытки решить эту проблему на вербальном уровне обычно только смущают умы. Более того: любой «внешний» взгляд на любую конкретную нацию (предполагающий какие бы то ни было «определения» таковой) оказывается прямо противоречащим националистической практике. Националист, как правило, не может — и более того, не хочет — ответить себе и другим на простейший вопрос о границах «своего народа» (например, о том, «кто может называться немцем» или «кто такой еврей»). При этом все предлагаемые со стороны дефиниции («немец есть то-то и то-то»), как правило, яростно отвергаются — причем тем яростнее, чем сильнее в человеке «национальное чувство». Возникает ощущение, что «критерии суждения» в этом вопросе не просто не вербализуемы до конца (это было бы полбеды), но ещё и подвергаются активному вытеснению, причем подобное вытеснение является важным признаком наличия национального чувства.[21]

Если же посмотреть на «само дело», то признаки национальной идентичности могут быть сколь угодно ничтожными и случайными, и этого оказывается вполне достаточно для практических целей. В том числе и таких серьезных, как этническая чистка: библейская ситуация с «шиболетом»[22] является в некотором роде типической. В крайнем случае в ход идет чутье, то есть невербализуемое ощущение «чужого» — и это работает.

Подобная ситуация связана с принципиальной неделегируемостью посторонним (в данном случае «независимым наблюдателям») важнейшего права «национально-сознательного» индивида: права судить, кто может и кто не может принадлежать к нации. Очевидно, что право включать или не включать кого-то в группу есть власть, причем власть в самом прямом и непосредственном её виде — как право исключать из группы, осуществлять остракизм. Кстати сказать, «этническая» власть — право каждого судить о каждом, причем право неотъемлемое, есть не что иное, как народовластие, причем в его самом чистом, «естественном» виде. Передоверять такое право «теоретикам» и их теориям означало бы не что иное, как утрату того самого «самостояния», к которому нация так стремится. Едва ли Ренан в своем известном высказывании («нация — это ежедневный плебисцит») имел в виду эту сторону вопроса — но здесь оно как нельзя к месту.

Возникает, однако, вопрос: а насколько объективны такие суждения? Сама идея «народовластия» в нашем понимании этого слова слишком тесно связана с произволом, чтобы не предположить здесь подвоха (наподобие «будем считать принадлежащим к нации N всех, кого приняли в нацию N всенародным голосованием»). Однако здесь не то: «национальное чувство» всегда претендует на объективность. Суждение о «своем» и «чужом» имеет ценность тогда и только тогда, когда оно выражает не волю судящего (мало ли кого мы склонны записывать в «свои» по доброте душевной, а в «чужие» — по злобе), а реальность. Демократия предполагает не коллективное своеволие, а коллективное усмотрение истины, где коллективность является критерием истинности взгляда: то, что все видят одинаково, то и верно. Разумеется, это утверждение правильно не для всех истин, но демократия и не является универсально применимой. Важно отметить, что такие сферы есть. И не потому, что существуют вопросы, в которых равно компетентны все (это не так), а потому, что в этих вопросах высказывается не «личное мнение», а нечто большее. Поэтому вся критика демократии как практики учета случайных мнений невежественной массы бьет мимо цели: все дело состоит в том, что в некоторых вопросах суждение высказывает не отдельный человек, а некая превосходящая его сила, куда более компетентная «по части гражданской добродетели».

Теперь обратимся к тому, что же именно фиксируется в подобном суждении. Большинство теорий «национальных чувств» так или иначе ориентируются на идею «национальных особенностей», которые, якобы, и являются предметом интереса националистов. Отсюда следует обычная (и абсолютно бессмысленная) критика национальных чувств, суммируемая в избитой фразе «нельзя же ненавидеть за цвет кожи и форму носа». Эта благоглупость, разумеется, смешна: сам по себе шиболет не является предметом любви или ненависти. Национальные чувства связаны не столько с рефлексией над собственной «особенностью» (это удел теоретиков), сколько с острым переживанием границы между «ними» и «нами».

Следует подчеркнуть, что особенность и отграниченность — совершенно различные явления. Когда мы говорим, что нечто отличается от всего прочего, мы далеко не всегда проводим границу между «этим» и «тем». И не потому, что переход от «этого» к «тому» совершается плавно (как между оттенками одного цвета): он может быть сколь угодно резким. Главное — в том, что этот переход ничем не затруднен. Ты делаешь один шаг и оказываешься в совсем другом месте — важно, что этот шаг делается легко и просто. Граница — это совсем другое. Прежде всего, наличие границы не предполагает, что она разделяет разные вещи. По обе стороны границы может находиться одно и то же. Важно лишь то, что границу трудно (а то и невозможно) пересечь. Это главное (а по существу единственно важное) свойство границы. Если рассуждать более формально, границу можно определить как место, где пресекаются цепи причинности: процесс, захватывающий все по одну сторону границы, не продолжается по другую её сторону. (Например, граница физического тела — это то место, на которое «натыкается» другое физическое тело в своем движении.) В более сложных случаях мы видим, что процесс может продолжаться и по ту сторону, но замедлившись, ускорившись или изменив свое направление. Все эти случаи иллюстрируют главное: граница имеет отношение не к материи и пространству, а ко времени.

Так вот: две нации могут ничем не отличаться друг от друга, кроме факта наличия границы между ними. Эта граница может быть обозначена минимальным набором маркеров — достаточно пары столбов и кое-как проведенной межи. То есть — нескольких общеизвестных шиболетов, позволяющих отличить «своего» от «чужого» в ряде общезначимых ситуаций. При этом шиболет может не иметь никакой «культурной ценности»: достаточно того, что он позволяет различить «свое» и «чужое».[23]

Поэтому пресловутые «этнические различия» (на описание и изучение которых потрачено столько сил и времени) в самых важных, критических ситуациях значат не больше, чем униформа солдат сражающихся армий. Разумеется, мундиры должны чем-то различаться — чтобы в случае чего не подстрелить «своего». Однако это и все: никакой «сущности» (например, «уникального народного духа») за ними, как правило, не стоит.

В конце концов, можно очень высоко оценивать себя как нацию и быть не в восторге от своих «отличительных особенностей» — например, скептически оценивать собственную национальную культуру, не считая её значительным достижением. Как показывает практика, по-настоящему успешная нация вообще не нуждается в «охране национальных различий». Например, современным американцам их национальный успех заменяет «национальные отличия». В некотором смысле он и является их единственным отличительным признаком: нация осознает себя как «народ-победитель-всего» (America Is One). Можно сказать, что во всяком лидерстве сейчас есть «что-то американское» — этого довольно. Что касается «национальных особенностей», то американец-патриот вполне способен иронизировать над таковыми in toto — что отнюдь не мешает ему регулярно поднимать американский флаг над собственными домом.

Напротив, тщательное поддержание «национальной самобытности» зачастую свидетельствует об угасании национального духа — например, в том случае, когда «самобытность» превращается в товар. Достаточно вспомнить некоторые народцы и племена, для которых пресловутая «самобытность» является просто-напросто единственным пользующимся спросом товаром: глиняные кувшины, поделки из перьев, деревянные божки, превращенные в сувениры и выставленные на туземном базаре за пару долларов, — все это, очевидно, отнюдь не является проявлениями «могучей силы национального духа», а, напротив, свидетельство его капитуляции перед обстоятельствами.[24]

Теперь, наконец, обратимся к проблеме «национального мифа». Разумеется, всем хорошо известно, что большая часть любой национальной истории — как в отношении Золотого века, так и по поводу вражьих происков — просто-напросто выдумана самими же националистами. Однако проблемой это не является: в момент подъема национальных чувств такие мелочи, как соответствие или несоответствие мифа каким-то там «фактам». Настоящие проблемы возникают потом, после «национального освобождения» — особенно если это было настоящее освобождение от власти другого народа. Очень часто выясняется, что самой желанной культурой для освободившейся нации является как раз культура тех супостатов, от владычества которых он так стремился освободиться. Те же индусы поступили довольно честно, оставив в качестве государственного языка многонациональной и многоязычной страны английский — а, не попытавшись, например, возродить санскрит. У ирландцев возрождение гэльского превратилось в унылый фарс, продолжать который расхотелось ровно тогда, когда всем стало окончательно ясно, что независимость Ирландии гарантирована. То же самое происходит и с культурой в целом: она начинает строиться как раз по образцам культуры «угнетателей». Особенно интересны в этом смысле «особые случаи», типа израильского, где общий фон «национального строительства» (например, успех иврита) был фундирован немаловажным обстоятельством: люди, бежавшие «из Европы», приехали на Святую Землю для того, чтобы построить там не что иное, как Европу же, но только «маленькую Европу для евреев». Однако ведь и независимая Индия проектировалась как «Англия для индусов» (разумеется, в том понимании «Англии», которое было у индийских интеллектуалов), Ирландия — как «Англия для ирландцев», и так далее. Модель национального успеха обычно берется не из «глубин народной души» (где её, впрочем, и не ищут), а как раз из преодолеваемой (а по сути принимаемой в качестве образца) культуры. «Победители дракона» в глубине души мечтают сами стать драконами.

Гурт: пролегомены к аналитике национального[править]

Одним из источников проблем в изучении наций и национализма является характер её отношений со своими обычными спутниками — такими, как свой язык, территория, культура и проч. Если «наивное» понимание нации попросту полагает все вышеперечисленное «признаками», естественными атрибутами нации, то современный этнономинализм de facto полагает их побочными продуктами «национального активизма», нужными для достижения каких-то третьих целей (типа построения капитализма в одной, отдельно взятой стране). Мы намерены рассматривать «национальные атрибуты» не как «неотъемлемые признаки», но и не как случайные следствия безличных процессов, но как национальные достижения, или трофеи.

Расселиться и занять собой территорию, создать национальный язык (отличающийся от других языков и единый в себе), построить национальную культуру — все это относится не к «неотъемлемым атрибутам», а именно к списку успехов. Разумеется, совсем неуспешные народы просто не выживают — поэтому народы, не имевшие никаких успехов, не оставляют следов в истории. Однако некоторые могут настолько преуспеть в каком-то одном отношении, что позволяют себе не обращать внимания на другие. Так, всем нам хорошо известно, что некоторые народы не обладают своим особым языком, четко очерченной территорией, самобытной культурой, видимыми антропологическими различиями и так далее — и, тем не менее, являются именно нациями. С другой стороны, люди, принадлежащие одной нации, могут отличаться внешне, разговаривать на разных языках и так далее.

Все перечисленные выше призы и трофеи имеют лишь одну общую черту: они не могут быть приобретены быстро. Как правило, на то, чтобы расселиться по новой территории, создать национальный язык, собственную культуру и так далее, уходит жизнь нескольких поколений. Более того: живущие здесь и сейчас представители народа могут даже не осознавать, что именно с ними происходит и куда идет дело. С их точки зрения, они «просто живут», то есть решают практические задачи по обустройству своего быта — ну или, в лучшем случае, своих детей. Ситуация, в которой они находятся, воспринимается ими как данность: «так уж получилось, что мы здесь живем», «вроде бы дела пошли на лад», «что-то идет не так», etc. Разумеется, люди влияют на глобальную ситуацию — но далеко не всегда осознают это.

Эти «длинные периоды времени», превышающие человеческую жизнь — и уж, тем более, человеческие представления о прошлом и будущем, — мы будем называть Большим временем.[25]

В дальнейшем мы будем рассматривать «народ» как совокупность людей, конкурирующую с другими народами (другими совокупностями людей) в Большом времени — то есть как субъект конфликта, протекающего в Большом времени.

Сами по себе сферы межнациональной конкуренции известны: это, прежде всего, демография, а также геополитика и геоэкономика: каждая нация стремится быть многочисленнее и богаче других наций, занимать большее (и более удобное для жизни) пространство, и т. п. Важно понять, что имеется в виду, когда мы говорим о Большом времени. Имеется в виду «историческое» время, исчисляемое сроками жизни поколений. Очевидно, что на таких исторических промежутках бессмысленно говорить о конкуренции между конкретными индивидами. Однако конкурентные процессы в больших временных масштабах наблюдаемы. Соответственно, «народы» можно определить в качестве субъектов этих процессов, то есть как макроконкурентные группы. Слово «макро» здесь обозначает не столько численность нации (бывают и очень малые народы), сколько масштаб процессов, в которые они вовлечены. Небольшая группа людей, принимающая самостоятельное участие в глобальных процессах, есть полноценный народ.

Далее, следует отличать самостоятельное участие в длительных («больших», «медленных») процессах и самостоятельность (или даже задействованность) в текущей политике, то есть в процессах «быстрых». Из первого автоматически не следует второго. Народ, «просто живущий» на какой-то территории — и, может быть, весьма успешный по меркам Большого времени — может никак не проявлять себя во времени «малом». Например, земледельцы, живущие в какой-то местности, могут столетиями страдать от набегов кочевников, которые нападают на их селения, грабят, жгут, насилуют, уничтожают урожай и т. д. При этом земледельцы могут относиться к кочевникам как к стихийному бедствию, с которым «ничего не поделаешь». Может показаться, что земледельцы смирились с ситуацией. Однако в Большом времени они активно теснят кочевников: рождаемость среди земледельцев выше, пастбища постепенно распахиваются под пашни и т. д.

Но бывают ситуации, когда действий в Большом времени оказывается недостаточно. Например, те же кочевники могут причинять слишком значительный вред: народ просто не успевает восстановиться, восполнить нанесенный ущерб. В таком случае у него есть альтернатива: постепенно сдавать позиции в Большом времени или начать отстаивать себя в «малом времени» — например, создавая оборонительную систему, окружая себя рвами и частоколами, организуя боевые дружины и т. д. Все эти мероприятия — громоздкие и затратные — возможны, однако, только в том случае, когда жители начинают осознавать себя именно в качестве нации. Такое осознание не дается сразу: требуется определенный уровень понимания ситуации, достижимый далеко не всегда и не во всех случаях. Но если уж он достигнут, народ начинает совершать поступки, нужные не только и не столько конкретным людям, сколько народу в целом.

Обычно подобная мобилизация наблюдается в критических ситуациях — например, во время войны. Однако есть способы сделать её постоянным фоном существования народа, озаботить народ задачами глобальной конкуренции.

Это и есть национализм.

Поэтому любой народ, активно заботящийся о собственном будущем (то есть соразмеряющий свои действия с Большим временем), уже можно считать «нацией». В таком случае, что же нового было изобретено в Европе в XVII‒XVIII веках, помимо появления самого слова «нация»? Ответ таков: в XVIIвеках было совершено своего рода переоткрытие национализма — а именно, он был впервые в истории реализован в поле политики.

Политика в европейском смысле этого слова — уникальное явление, не имеющее прямых аналогов в других культурах. Речь идет о наборе практик, позволяющих отдельным людям влиять (или хотя бы пытаться влиять) на принятие решений сколь угодно высокого уровня. В большинстве культур подобные возможности были жестко табуированы. Соответственно, и национализм мог проявлять себя только в ипостаси патриотизма, то есть «дополитического национализма». Однако между патриотизмом и национализмом есть немалое расстояние: национализм в европейском стиле возможен, когда перед народом уже развернулся выбор политических альтернатив.

Основная тема националистической мысли такова: что мы можем сделать сейчас, чтобы наш народ (пусть даже в лице наших отдаленных потомков) выиграл в глобальной игре, ведущейся в Большом времени? В таком случае, национализм можно определить как доктрину, которая утверждает, что макроконкурентная группа должна иметь возможность принимать участие в микроконкурентных процессах, прежде всего в текущей политике. Национализм проецирует отношения, имеющие место быть в Большом времени, на «малое», «человеческое» время.[26]

Очевидно, что эта проекция требует какого-то проектора. Здесь вступает в силу конструктивизм: для того чтобы соединить две «естественные» вещи (Большое время жизни народа и «малое» время жизни конкретного человека) требуется нечто искусственное — то есть «националистическая машина», которая систематически транслирует первое во второе. «Национализм» есть особый общественный институт (наподобие «церкви», «правовой системы» и так далее).

В заключение — два любопытных вопроса. Во-первых, является ли националистическая проекция Большого времени на «малое» время отдельного человека единственно возможной? Отнюдь нет. Самая известная проекция Большого времени на человеческую жизнь осуществляется не национализмом, а религией.

За исключением особого случая иудаизма, в котором «национальная» и «религиозная» проекции совпадают, монотеистические религии являются конкурирующими с национализмом системами проекций. Они позволяют индивиду вписать свою жизнь в Большое время помимо «дел народа» — например, через участие в «работе спасения», как индивидуального, так и всеобщего. Поэтому очень не случайно, что Великая французская революция была одновременно и националистической, и антиклерикальной: именно последнее обстоятельство сделало возможным формирование «французской нации». Это не значит, что между религией и национализмом не могут быть установлены более сложные, в том числе позитивные, отношения — однако это требует дополнительных усилий.

Второй вопрос — существует ли все же разница между «нацией» и «этносом»? Опять же, да. Как правило, статус «этносов» получают группы, которые не были уничтожены или ассимилированы самоутверждающейся нацией, но которые не удалось сразу переварить, и с ними пришлось налаживать отношения, а следовательно, «давать им место» и как-то осмысливать их существование. На положение «этносов» также низводятся проигравшие нации, утратившие свои трофеи, но ещё способные отстаивать свое существование. Собственно, если «нация» определяет себя как «господствующую», то «этнос» — это оппозиционная структура по отношению к «нации»: он не столько утверждает свои долговременные интересы в «малом времени», сколько защищается от чужого самоутверждения. Обычная мечта любого «этноса» — чтобы его оставили, наконец, в покое. Но эта мечта обычно приводит к историческому поражению: «этнос» в эпоху господства агрессивных национализмов рано или поздно ассимилируется. В лучшем случае он сохраняет кое-какие внешние черты утраченной самости, как правило — в качестве коммерческого продукта. Шиболет становится «матрешкой».

Заключение: русская тема[править]

Так что же происходит с русскими? Ответ, в общем, прост. Русские до самого последнего времени являли собой (не столь уж редкий) пример народа, не слишком эффективного в «малом времени», но очень успешно действующего на больших исторических промежутках. То, что в пределах дней и лет выглядит как пресловутое «русское терпение», на больших промежутках времени смотрится совершенно по-другому.

Возьмем, например, два параметра, связанных с «малым» и Большим временем. Так, период с начала XIV и до конца XVIII века был, мягко говоря, противоречивым, с точки зрения политического и культурного развития страны. Однако между 1500 и 1796 годами число великороссов (без украинцев и белорусов) выросло в четыре раза (с 5 миллионов до 20 миллионов человек), тогда как французов — лишь на 80 процентов (с 15,5 до 28 миллионов), а итальянцев — на 64процента (с 11 миллионов до 17 миллионов).[27] Примерно тот же порядок цифр получается, если сравнивать такие параметры, значимые в Большом времени, как прирост и освоение новых территорий, рост влияния, построение «нормированной» высокой культуры, и так далее. Русские, в общем, привыкли к тому, что в конце концов «все устаивается» к их пользе — нужно только подождать. Успешное развитие в течение столетий подтверждало эту интуицию: все можно пережить, главное — выжить и вырастить детей. А там будет видно. За исключением периодов больших войн, система проекции долговременных интересов народа на действия конкретных людей просто не была востребована.

В настоящее время, однако, положение изменилось. В течение последнего века русские успехи сменились неудачами — достаточно посмотреть на те же данные демографии. Русских становится меньше, они хуже живут, и дела у них не ладятся. Причин тому немало, но главная — то, что традиционные механизмы выживания перестали работать. Русских обходят на малых временных промежутках, и нагнать уже не получается.

Тем не менее, до осознания сложившегося положения дел ещё далеко. Первые, очень робкие движения массового «национального чувства» (пока что связанные с достаточно случайными обстоятельствами) пока ещё не «зацепились» за националистический миф. Однако можно спрогнозировать рост подобных настроений. При этом большую роль в их развитии и осмыслении могут сыграть русские, оказавшиеся за пределами России: жители «новых независимых государств», эмигранты последней волны, а также — и это наиболее вероятно — «граждане мира», получившие хорошее образование… ну, хотя бы в том же самом старом добром Оксфорде, из чьих стен вышло немало пламенных борцов за счастье разных народов.

Краткий словарь терминов[править]

Большое время 
La longue durée, одно из центральных понятий исторической школы «Анналов».[28] Имеются в виду глобальные временные ритмы, в течение которых происходят незаметные изменения, не воспринимаемые с обыденной точки зрения как события: горообразование, эрозия почв, изменение расового и национального состава населения и т. п. Однако в Большом времени они являются именно событиями.
Переход от «малого» («человеческого») к «Большому» времени есть перевод взгляда (с «переднего плана» на «фон»), а не механическое увеличение «обозреваемого периода». Так, «малое» и «Большое» время могут измеряться одними и теми же хронологическими промежутками. Например, «ХХ столетие» для политической истории — это время, в течение которого произошли две мировые войны, несколько революций и т. п. В Большом времени «ХХ столетие» — это эпоха взрывного роста населения в некоторых регионах Земли, изменение расового и национального состава населения Европы, etc.
Нетрудно заметить, что школа «Анналов» понимает процессы, происходящие в Большом времени, по образу и подобию природных, то есть прежде всего как бессубъектные и неконфликтные. Мы считаем такое ограничение методологически неоправданным. Так, мы определяем «народ» как «субъект Большого времени».
Граница 
Образование, пресекающее цепи причинности. Процесс, начавшийся по одну сторону границы, не продолжается по другую её сторону. (Например, граница физического тела — это то место, на которое «натыкается» другое физическое тело в своем движении.) В более сложных случаях процесс может продолжаться и по ту сторону границы, но замедлившись, ускорившись или изменив свое направление.
Народ 
Субъект глобальных процессов определенного типа, происходящих в Большом времени (не менее времени жизни одного поколения). Народы конкурируют между собой за территорию, ресурсы, долговременное политическое и экономическое доминирование.
Нация 
Сообщество, существующее в малом («человеческом») времени (менее времени жизни одного поколения), осознающее долговременные цели народа (см.) и пытающееся способствовать их достижению своими действиями «здесь и сейчас» (прежде всего — своей политической активностью). «Состоявшаяся нация» обладает набором механизмов, позволяющим осуществлять такую проекцию. (Одним из таких механизмов является государство.)
Трофей 
«Национальное достижение». Успешный результат действий народа, достижимый лишь в масштабах Большого времени (конкретно — более периода жизни одного поколения). К трофеям относятся: оккупация и освоение новых территорий; умножение численности населения; успешная ассимиляция других народов; достижение массового благосостояния; политическое, экономическое или военное доминирование в регионе; создание и массовое внедрение «высокого» («литературного») языка; создание полноценной национальной культуры, и т. д. и т. п.
Шиболет 
От Книги Судей, 12, 5‒6, эпизод со словом «шиболет» [колос], которое не могли произнести ефремляне. Этническое различие, некогда незначительное, но — постепенно или внезапно — ставшее «вопросом жизни и смерти». Мы полагаем, что таков генезис всех (или почти всех) значимых этнических различий. При этом шиболет как различительный признак, как правило, обладает минимальной затратностью на его распознавание: это «цепляющая мелочь» — которая, однако, достаточно надежно маркирует границу «своего» и «чужого».

Примечания[править]

  1. Цит. по: Философский энциклопедический словарь, М., 1983.
  2. Anderson B. Imagined Communities. Reflections on the Origin and Spread of Nationalism. L., 1983 / Б. Андерсон. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма. М., 2001.
  3. Как указывает В. В. Коротеева (Коротеева В. В. Теории национализма в зарубежных социальных науках. М., 1999), среди известных учёных открыто признавали себя примордиалистами К. Гирц (Geertz) и Э. Шилз (Shils), чьи основные работы были написаны в 1950‒1960 годы.
  4. См., напр.: Brass P. Ethnicity and Nacionalism: Theory and Comparison. New Delhi, 1991.
  5. Б. Андерсон. Воображаемые сообщества. C. 60‒70.
  6. Op. cit. Р. 71‒88.
  7. Ibid. Р. 105‒132.
  8. Gellner E. Nation and Nationalism, Oxford, 1983 / Э. Геллнер. Нации и национализм. М., 1991; каноническое изложение теории см. в статье: Э. Геллнер. Пришествие национализма: Мифы нации и класса // Нации и национализм: Сборник. М., 2002. Похожую позицию занимает К. Гирц, см.: Geertz C. Thoughts on Researching Nationalism. Manuscript. workshop, Institute for Advanced Study, Princeton University, 4‒6 December 1997, manuscript, 4 pp.
  9. The Invention of Tradition. Ed. E. Hobsbawm and T. Ranger. Cambridge, 1983.
  10. Hobsbaum E. Nation and Nationalism Since 1780: Programme, Myth, Reality. Cambridge, 1990 / Хобсбаум Э. Нации и национализм после 1780 года. СПб., 1998. Также см.: Э. Хобсбаум. Национализм и этничность // Национализм. (Взгляд из-за рубежа). М.: Российская академия государственной службы при Президенте РФ. Информационно-аналитический центр, научно-информационный отдел, 1995.
  11. См., напр., Brubaker R. Myths and Misconceptions in the Study of Nationalism // The State of the Nation. Ernest Gellner and the Theory of Nationalism / John Hall (Ed.). Cambridge: UK, 1998. P.272‒306 / Р. Брубейкер. Мифы и заблуждения в изучении национализма // Ab Imperio. Теория и история национальностей и национализма в постсоветском пространстве. Вып. 1. Казань, 2000.
  12. То есть о политических образованиях, внутренняя политика которых связана с использованием риторики «национального строительства» для выделения определённых групп населения с целью манипулирования ими (например, в структуре отношений типа «доминирующая нация — национальное меньшинство — диаспора»).
  13. Таким образом, перспективы некоей группы людей стать «нацией» задаются возможностью рентабельного культурного активизма, рассчитанного на внутренний рынок.
  14. Впрочем, некоторых подобная перспектива увлекает: достаточно вспомнить фигуру М. С. Грушевского и его роль в создании «украинского мифа». Из свежих примеров можно вспомнить предельно ангажированные работы российского этнолога Яна Чеснова, который «внес решающий вклад в конструирование мифов об уникальной чеченской цивилизации, о природном чеченском эгалитаризме и о 400-летней борьбе чеченцев и русских» (Тишков В. Слова и образы в чеченской войне // НГ- Сценарии от 10 июня 2001; подробнее см: Чеснов Я. В. Чеченская цивилизация // Антропология и археология Евразии (на англ. яз.). Зима 1995‒1996. Т. 34. № 3.), или сочинения С. М. Червонной о грузино-абхазском конфликте (Chervonnaya S. Conflict in the Caucasus. Georgia, Abkhazia and the Russian Shadow. London, 1994).
  15. Мы используем несколько расширенный вариант определения, данного В. В. Коротеевой в статье «Существуют ли общепризнанные истины о национализме?» (Pro et Contra, № 2 (3), 1997), где автор (со ссылкой на Breuilly J. Nationalism and the State. Manchester, 1982) пишет: «С некоторыми оговорками большинство специалистов сходится в том, что основную доктрину национализма можно изложить так: существует такая общность, как нация, с присущими ей особыми качествами; интересы и ценности этой нации обладают приоритетом перед другими интересами и ценностями; нация должна быть как можно более независимой; для этого нужен, по крайней мере, некоторый политический суверенитет». Чаще встречаются определения, обращающие преимущественное внимание на какую-нибудь одну сторону дела. Например, Карл Дойч (Deutsch K.W. Tides among Nations. NY, 1979, цит. по: Этнос и политика. Сборник М., 2000) понимает национализм «когнитивно»: «Национализм- это состояние ума, которое при принятии решений в социальных коммуникациях придаёт особое значение „национальным“ сообщениям, воспоминаниям и образам». Напротив, Геллнер в начале «Нации и национализма» вообще не ссылается на «чувства», предлагая чисто политическую дефиницию явления: «Национализм заключается в требовании совпадения лингвистических границ с государственными».
  16. Очевидно, что эта схема в высшей степени «диалектична». Интересно, что до ума её довёл не кто иной, как Шеллинг, в своих лекциях по философии мифологии. Исследуя причины разделения единого человечества на народы (то есть ставя — кажется, впервые в истории европейской мысли — проблему этногенеза), он тщательно воспроизводит вышеуказанную последовательность, но только на сверхвысоком уровне рефлексии. По мнению Шеллинга, «первобытное сознание» полагает единого Бога — но не потому, что знает о его единстве, а потому, что просто не может себе вообразить иного божества. («Мы имеем дело не с вещами, но с властями, действующими в глубинах сознания», пишет Шеллинг, соглашаясь тем самым с «воображаемым» характером происходящего — но полагая эту имагинацию имеющей власть над умом во всяком случае не меньшую, чем «впечатления реального мира».) Появление же в сознании иного божества («захватчика») начинает теснить и искажать народное сознание, причём этот факт переживается народом как катастрофа. Однако развивающееся самосознание в самой нижней точке своего падения просветляется «молнией Откровения», возвращающего народу монотеизм. См. Шеллинг Ф. В. Й. Введение в философию мифологии // Шеллинг Ф. В. Й. Сочинения в двух томах. Т. 2. М., 1989. (В националистическом дискурсе Откровению соответствует появление «героев национального возрождения», обычно наделяемых чертами «спасителя» и «искупителя». См., напр., образ Тараса Шевченко в украинской националистической литературе.)
  17. Такую форму имел армянский национализм в конце XIX века. См, напр: Лурье С. В. Национализм, этничность, культура // Общественные науки и современность. 1999. № 4.
  18. Таков, например, «евронационализм» государств СНГ. Иногда он принимает причудливые формы. Например, украинский литератор Ю. Андрухович пишет об «ограде сада Меттерниха» как о той «родине», в которую должна стремиться независимая Украина. Имеется в виду Австро-Венгерская монархия, пребывание в составе которой Западной Украины понимается им как форма приобщённости к высокой европейской цивилизации, а отнюдь не как национальное унижение.
  19. Например, «негритюд» в его радикальных формах.
  20. К националистическому дискурсу полностью применимо известное положение Людвига Витгенштейна из Логико-Философского Трактата: «О чём нельзя говорить, о том следует молчать». Это не значит, что оно не может быть никак передано: на «неописуемое» можно показать («смотри туда, и ты увидишь»). Хорошие националистические тексты устроены именно так: они показывают, куда смотреть, а не пытаются нарисовать перед читателям готовую картинку.
  21. Это, впрочем, относится к любым ценностям: неанализируемость (или неполная анализируемость) таковых логически входит в само определение «идеала», и сальерианское «музыку я разъял, как труп» всегда будет звучать приговором, а не оправданием. Национализм интересен тем, что данный идеал принципиально не является «личным». Националист никогда не скажет — «на мой вкус, он русский», потому что он говорит не от себя.
  22. Одно из первых описаний геноцида — Суд. 12, 5‒6: «И перехватили Галаадитяне переправу чрез Иордан от Ефремлян, и когда кто из уцелевших Ефремлян говорил: „позвольте мне переправиться“, то жители Галаадские говорили ему: не Ефремлянин ли ты? Он говорил: нет. Они говорили ему: скажи: „шибболет“, а он говорил: „сибболет“, и не мог иначе выговорить. Тогда они, взяв его, закололи у переправы чрез Иордан. И пало в то время из Ефремлян сорок две тысячи».
  23. В качестве примера можно вспомнить тему «евгейской кагтавости». Здесь шиболет — это способность чётко произносить вибрант «р», якобы присущая только «настоящим русским». При этом способность к произнесению «чистого р» не считается сколько-нибудь значимым «национальным достоинством», хотя отсутствие такой способности маркируется как «недостаток».
  24. В этом смысле более чем симптоматично, что в самом центре Москвы (на Старом Арбате) со времён ранней перестройки находится туристский «развал», где на продажу выставлены адаптированные под нужды сувенирного бизнеса символы русской и советской идентичности- деревянные ложки, матрешки, красные знамена и проч.
  25. Приоритет в исследовании процессов, происходящих в «Большом времени», принадлежит историкам «школы Анналов» — от Люсьена Февра до Фернана Броделя.
  26. Так становятся возможными националистические фигуры речи — например, ходовое «без собственной национальной государственности мы не можем надеяться на сохранение генофонда, языка и культуры нашего народа». Здесь утверждается прямая зависимость процессов, происходящих в Большом времени (например, «сохранение генофонда») от текущих процессов «малого времени» (обретение «национальной государственности» здесь и сейчас), а сама проекция осуществляется через поле политического дискурса.
  27. Напр., см. Анисимов Е. «Какие мы русские?» // Комсомольская правда, 13.03. 2002.
  28. Аутентичное изложение проблематики см. у Фернана Броделя в статье Brodel F. Histoire et sciences socials. La longue durée" // Annales E.S.C. 1958, № 4 / Бродель Ф. История и социальные науки. Длительная временная протяжённость // Философия и методология истории. М. 1977 (сокращенный перевод).