Михаил Харитонов:Зина

Материал из свободной русской энциклопедии «Традиция»
Перейти к: навигация, поиск

Зина


Автор:
Михаил Харитонов











*[править]

Андрей Валентинович со вздохом отложил в сторону томик «Поэзии вагантов»: пора было садиться за стол и вымучивать первую фразу — для аннотации.

Он так и сделал: выпил, зажмурясь, водки «Русский Бриллиант Премиум», потом открыл глаза и написал: «В одно отнюдь не прекрасное летнее утро на голову Зине Вагиной свалился целый ушат неприятностей».

В былые времена, когда профессор Андрей Валентинович Пенсов мог позволить себе не читать ничего, кроме классической литературы (не считая, конечно, свежих выпусков «Цитологии и гистологии» и иностранных научных журналов), он счёл бы такое начало текста относительно приемлемым. Однако, времена изменились. Литературному негру Пенсову необходимо было заботиться о потребностях аудитории — широкой, но привередливой. Поэтому, внимательно осмотрев со всех сторон проклюнувшуюся фразочку, он покачал головой, всё похерил и начал снова: «Ну и денёк! Невероятные события просто падают на голову простой русской женщине Зине Вагиной!» Вышло гораздо гаже, но всё-таки ещё недостаточно блевотно, а значит — не вполне форматно. Пенсов же отлично знал, что регулярно получает свой корм именно за точное попадание в издательский формат. Засим Андрей Валентинович вымарал маркером «денёк» и прочее, а поверху залепил: «Простая домохозяйка Зина Вагина затевает новое частное расследование: украден ридикюль, в котором — важнейшая улика, удостоверяющая отцовство сына её лучшей подруги. Ведомая женским чутьём, а также советами духовного наставника, старца Нектария, она выходит на след похитителей…»

Андрей Валентинович со вздохом отложил в сторону томик «Поэзии вагантов»: пора было садиться за стол и вытаскивать из себя первую фразу для аннотации.

Он так и сделал — выпил, зажмурясь, водки «Русский Бриллиант Премиум», потом открыл глаза и написал: «В одно отнюдь не прекрасное летнее утро на голову Зине Вагиной свалился целый ушат неприятностей».

В былые времена, когда профессор Андрей Валентинович Пенсов мог позволить себе не читать ничего, кроме классической литературы (не считая, конечно, свежих выпусков «Цитологии и гистологии» и иностранных научных журналов), он счёл бы такое начало текста относительно приемлемым. Однако, времена изменились. Литературному негру Пенсову необходимо было заботиться о потребностях аудитории — широкой, но привередливой. Поэтому, внимательно осмотрев со всех сторон проклюнувшуюся фразочку, он покачал головой, всё похерил и начал снова: «Ну и денёк! Невероятные события просто падают на голову простой русской женщине Зине Вагиной!» Вышло гораздо гаже, но всё-таки ещё недостаточно блевотно, а значит — не вполне форматно. Пенсов же отлично знал, что регулярно получает свой корм именно за точное попадание в издательский формат. Засим Андрей Валентинович вымарал маркером «денёк» и прочее, а поверху залепил: «Простая домохозяйка Зина Вагина затевает новое частное расследование: украден ридикюль, в котором — важнейшая улика, удостоверяющая отцовство сына её лучшей подруги. Ведомая женским чутьём, а также советами духовного наставника, старца Нектария, она выходит на след похитителей…»

Дальше покатило само, гелевая ручка таракашечкой побежала по бумаге, исправно оставляя на ней свои выделения. Три абзаца нахуярились сами, а на закусняк слепилась стопудово форматная концовочка: «… но держитесь, враги, наша крутая Зинулька вас всех ещё отымеет! Вот только с кого начать?»

За время писательской практики у Андрея Валентиновича образовалось сколько-то полезных делу привычек. Например: начинать всегда с аннотации, как можно более хамской — она задавала тон и ориентир всему остальному. Дальше надо было родить название книжки, и сразу же, пока оно ещё живое булькает — замутить начало второй главы. Название хорошо рождалось под лафитничек с беленькой, на закусон — мятная конфетка. Вообще-то Пенсов водовку не жаловал, предпочитая коньяки и арманьяки, но вот рожать заголовок новой книжки без жёсткой алкогольной анестезии не мог. Иногда, впрочем, он с ужасом думал о том дне, когда он сядет за стол и спокойно, без мучений, даже не повернув головы кочан, возьмёт и напачкует какую-нибудь развесистую сюсявость. Типа — «Буря огненных стрел», славянское фэнтези. Или «Отвези меня за седьмое море», любовный роман. Или… — а вот сейчас как раз пора, ёпрст, оппаньки! — и конфеткой следом кусь-кусь, — м-м-м… м-м-м… «Цыплёнок в табакерке», иронический детектив для дам-с. А что, классное названьице: и форматно, и на хихик пробивает. Ах да, надо ещё добавить «Зину». «Зина с цыплёнком в табакерке?» «Зина против Цыплёнка в табакерке?» А вот нефиг. Сделаем просто. «Зина: Цыплёнок в табакерке». Автор — Дарий Попсов. Буээээ! Уффф.

Теперь надо было начинать вторую главу, пока не остыло.

«Глава вторая» — черкнул профессор на свежем листке. И не давая себе времени опомниться и продышаться, продолжил чирюкать: «Зина устроилась на унитазе и пригорюнилась. После вчерашней бурной ночи отчаянно ныла растревоженная женская снасть. С головы вместо элегантной причёски свисало какое-то сено, на шее красовался огромный засос. Рыжая шмара, похоже, удрапала с Толяном, а платок со следами спермы старого сквайра…» — Пенсов вовремя поймал незаметно прокравшееся в текст учёное словцо, прихлопнул, вписал на его место «старого англичанина» — и продолжил: «… можно было считать навсегда потерянным вместе с ридикюлем. В соседней квартире полупьяные молдаване, матерясь по-румынски, штробили стены под евроремонт. Короче, неделя начиналась неудачно во всех отношениях».

Не перечитывая, не останавливаясь, не давая себе передыху — истребив только слово «растревоженная», слишком сложное для массового сознания — он высадил на бумагу второй, третий, четвёртый абзац. Главная фичёра была именно в безостановочности процесса: думать приходила пора впоследствии, когда бред, сочинённый во второй главе, надо было как-то объяснить — для чего, собственно, и писалась глава первая. Потом сбоку присобачивалась третья, и дальше всё шло по накатанной колее без остановок. В какой-то момент Пенсов чувствовал, что пора бы уже и пересаживаться за комп. Тут он уже разгонялся по полной — только клавиши трещали, как сырые дрова в буржуйке. На десятом-одиннадцатом листе он обычно врубал музон: что-нибудь из Джо Дассена или «Томбе ля неже», которую мог слушать бесконечно.

Сегодня ему случилось посидеть за компом дольше обычного. Правда, сперва пришлось всё-таки на пару минуточек включить голову: надо было придумать какую-нибудь душещипательную интригу с обспусканным платочком. Это, положим, взяло не пару минуточек, а где-то с полчасика чистого вре, зато потом дубинушка таки ухнула, зелёная сама пошла: настенные часы пробили восемь, когда Андрей Валентинович, наконец, утомлённо отвалился от компьютерного столика. Посмотрел в окно: там было пусто и сумрачно. В середине неба была луна, прищемлённая тучами сверху и снизу, как гамбургер. В голове всплыло: была какая-то сказочка про то, как Луну делают немцы в Гамбурге. Братья Гримм? Непохоже что-то. Он хмыкнул, накапал пол-лафитничка водовки. Потом, рассудив обстоятельства, добулькал доверху. Выпил. Отмороженные мозги чуть согрелись, и Пенсов, наконец, вспомнил, что про Луну — это Гоголь, «Записки сумасшедшего».

Ему иной раз приходило на ум, что грязное занятие, которым он пробавляется, и высокая культура, которую он почитает, различаются не как вода и масло, которые не смешиваются по своей природе, а, скорее, как белок и желток в яйце: достаточно чуть повредить тонкую оболочку желтка, чтобы жёлтая вкусняшка вытекла в неопрятную белую слизь. Поэтому он старался не соприкасать две сферы жизни даже мысленно. Иногда, впрочем, случались проколы. Как, например, в начале года, когда ему заказали допереводить «Психологию личностного роста», сочинение некоего Джорджа Козловичи, профессора то ли из Бостона, то ли из Принстона — в общем, из тех краёв, где учёные занимаются наукой, а не проституцией. Зачем Хапузов купил права на эту самую «Психологию», профессор так и не узнал. Видимо, по ошибке. Чтобы получить с паршивой овцы хоть клок зелёной шерсти, шеф решил опустить текст до уровня гламура. Андрей Валентинович вместо этого увлёкся, начал делать какие-то выписки, перепроверять ссылки, добавлять академической ясности — и охолонился, когда до сдачи осталось четыре дня, а первые главы Жорик завернул со словами: «Это чего такое ваще? Я же ясно, сказал, сто раз, блядь, повторил: текст надо бодяжить, а не грузить, бодяжить, блядь, а не грузить, нах…» Он произнёс ещё много слов, от которых даже у привычного ко всему Пенсова затряслись губы и покраснела шея. В тот же день он сел и разбодяжил эти несчастные три главы до полных тошнотиков, а за оставшиеся дни успел сбацать, помимо остатков «Психологии», ещё и книжицу «Худеем без диеты».

С тех пор он чётко делил попадающееся ему на жизненном пути сущее на две половины. В одной была водка, компьютер, Зина Вагина и прочая свинцовая мерзость постсоветской жизни. В другой — коньяк «Croizet VSOP», хорошие книги, редкие встречи с оставшимися в Москве друзьями. Кроме науки, к сожалению. Последний раз он просматривал «Цитологию и гистологию» пять лет назад, и убедился — никакой цитологии, да и биологии вообще в России больше не существует, тема закрыта с концами.

Он выключил комп, встал, запахнул шёлковый домашний халат и отправился на кухню, где его ждали два сырых яйца, тефлоновая сковородка и сын.

*[править]

Дементий сидел на подоконнике и смотрел на улицу. На улице бестолково цвели раскоряченные липы, под ними коротала время иномарка военного цвета. Люди в белых рубашках с короткими рукавами, заинтересованно засунув хрюсла в жёлтую прессу, неспешно стекались к бульвару. Пенсов-младший смотрел на всё это с обычной отсутствующей улыбочкой, задумчиво накручивая на палец длинную белую прядь.

Сын у Пенсова образовался, так сказать, по случаю. Андрей Валентинович женоненавистником не был, но полудённый бес посещал его редко. Женился он, если можно так выразиться, в зрелом расцвете, на дочке академика Кушелевича. Дочка, Настенька Кушелевич, интеллигентная женщина ахматовского склада, имела два образования и английский, была начитана и остра на язык, знала толк в дорогом куреве, и, как всякая уважающая себя интеллигентная женщина, страдала мигренями, резко обостряющимися при виде брачного ложа. Дементий стал плодом совместного посещения семидесятилетнего юбилея настиного дорогого папочки, где Настя как-то особенно удачно нарезалась, да и Андрея охватило несвойственное ему игривое настроение. В результате ими был зачат Дёма. Произошло это в персональной «Волге» академика Кушелевича. О каковом обстоятельстве Анастасия Натановна — будучи, опять же, женщиной интеллигентной — охотно рассказывала в обществе.

Это был единственный момент, когда она вспоминала о сыне. После тошнотной беременности (родов ей удалось избежать — кесарево избавило её от мук) все заботы о маленьком Дёмке были благоразумно свалены на супруга. В конце концов, Настеньке было просто некогда заниматься ребёнком: как раз в это время она открывала для себя поэзию Фроста, живопись Чурлёниса и ароматизированные сигариллы.

Зато Пенсов открыл для себя молочные смеси и ночные кормления, научился готовить укропную водичку и часами держать ребёнка на плече в ожидании отрыжечки, потом приобрёл опыт общения с приходящими нянями и детсадовскими воспитательницами, освежил в памяти правила русской грамматики и теорему Пифагора, а также узнал много нового о детской сексуальности и противопожарной безопасности.

В девяносто первом семья академика — к тому времени уже покойного — вспомнила о своих корнях и стала готовиться к отъезду на историческую родину. Пенсов, неожиданно для себя самого, эмигрировать отказался наотрез — и, более того, оставил себе малолетнего сына. Настя — к тому времени успевшая стать Малкой — легко нашла в себе силы это пережить.

Впоследствии профессор частенько проклинал себя за то, что остался, пока не понял, что дело было не в приступе патриотизма, а в благоприобретённом отвращении к супружеской жизни. Увы, с точки зрения чисто практической, то была ошибка: работы по специальности в России в ближайшие сто лет не предвиделось. Пришлось заниматься чёрт-те чем, включая унизительное стояние за прилавком с турецкими куртками и польской косметикой. Однажды к его точке подошла его бывшая аспирантка, выгуливаемая бритоголовым толстошеим выблядком с торцом вместо лица. Они узнали друг друга, но сделали вид, что незнакомы. Через два дня профессор рассчитался по товару и с рынка ушёл навсегда: он дал себе клятву найти хоть какую-нибудь нормальную работу, в четырёх стенах и за столом…

Дёмка тем временем вырос — и превратился в странноватого, но вполне удобного для совместного проживания подростка, или даже уже «молодого человека». Большую часть времени он проводил в своей комнате: там у него был смонтирован домашний кинотеатр. На приобретение аппаратуры папа выбросил восемь штук грина — практически все свои накопления. За эти деньги он купил себе абсолютное спокойствие по поводу сына и его занятий. Оставалось только своевременно подбрасывать ему новые дивидишки, а также книги про кино.

Вот и сейчас рядом с Дёмкой на подоконничке прикорнула растрёпаная «Трюффо о Трюффо».

Профессор раскалил сковородочку, разбил в неё яйца и вопросительно посмотрел на Дёмку. Тот слез, зарядил тостер хлебцами из пакетика, достал две тарелки, сел на пол и уткнулся в «Трюффо».

Они поели яичницу с тостами. Папа свой желток густо посолил, сын — слегка поперчил. Тарелки свалили в раковину: Дементий любил мыть посуду, это помогало ему сосредоточиться. На нём же лежали обязанности по стирке: он хорошо управлялся со стиральной машиной, а в случае чего и сам мог простирнуть и выжать бельишко. Этому он научился, когда жил в деревне: два года назад он зачем-то поехал в Камышёвку, пристроился там у какой-то маминой родственницы, адрес которой разыскал в старой записной книжке. То ли отдыхал от неудачно сданных экзаменов (Пенсов-старший, понадеявшись на старые университетские связи, недоложил бабла репетиторам и оказался неправ), то ли искал смысл жизни. Пенсову тогда было не до него: он тогда только-только входил в тему и работал практически круглосуточно, с небольшими перерывами на еду и сон.

— Ну как у тебя дела? — первым нарушил молчание сын.

— Полторы нормы сделал. Считай, ударник, — профессор встал, чтобы достать из шкафа бутылку «Croizet VSOP». — Будешь? — он показал на пузатую коньячную рюмку.

Дементий немного подумал, потом мотнул головой:

— Лучше херес. Папа, достань «Матусалем Олоросо». И мой бокал.

— Бокал сам достань, — закряхтел Пенсов-старший, — к тебе ближе.

— Извини, папа, — кротко сказал Пенсов-младший, приподнимаясь и доставая с полочки любимую посудинку.

Они выпили.

— Кофейку бы хорошо, — почти просительным тоном сказал отец.

— Если помелешь, — заявил сынуля.

— Эх, старые мои кости, — привычно проворчал профессор, доставая древнюю ручную мельницу с пожелтевшей костяной рукояткой.

Андрей Валентинович, при всех своих многочисленных достоинствах, совершенно не умел варить кофе. А вот сын где-то намастырился управляться с туркой как настоящий турок.

— Я тут недавно пробовал интересную штуку, — сказал сын, роясь в кухонном столе в поисках баночки с корицей. — «Копи лувак». Или «кофе виверры».

— Виверра — это вроде бы такая дикая кошка? — наморщил лоб Пенсов-старший, продолжая крутить ручку. Мельница лениво похрустывала зёрнами.

— Ну да, — Дементий аккуратно отрывал краешек пакетика с гвоздикой. — Она самая. Её выпускают на кофейную плантацию, она находит самые лучшие плоды кофе и ест. В кишечнике зёрна ферментируются. Потом её помёт процеживают, зёрна отмывают и жарят. У них уникальный аромат.

— Короче, срань кошачья, — подвёл итог профессор. — Ну и как аромат?

— Ничего, — сын сделал длинную паузу, — особенного. Пахнет хорошо. Но цена…

— И кто же это тебя угощал? — поинтересовался профессор, передавая сыну плошку со свежесмолотым коричневым порошком.

— Заказчики, — сказал сын. — На переговорах насчёт съёмок.

— Каких съёмок? — заинтересовался профессор. — Ты вообще где сейчас работаешь?

— У себя. Я тебе не говорил разве? — удивился сын. — У нас с ребятами небольшая студия, делаем клипы… Конечно, всё это пока очень непрофессионально, — самокритично добавил он. — Но уже есть клиенты… в общем, стараемся, — он сделал неопределённый жест рукой.

— Ну, если к вам ходят с такими подношениями, — вздохнул профессор, — глядишь, и денег отсыплют.

— Деньги предлагали неплохие, — из турки повалила коричневая пена, и Дёма ловко подбросил её над огнём, — но заказ неинтересный. Хотя, если найти нестандартные ходы… будем думать.

— Неинтересный, — пробурчал отец, не слишком-то поверивший рассказу младшего, — всё лучше, чем Зину Вагину писать.

— Знаешь, — осторожно сказал сын, — я тут почитал эту вашу Зину Вагину. С определённой точки зрения это может быть занятно. Кстати, «Зина против Резус-Фактора» — твоя работа?

— Я же тебя просил как человека: не читай треш, испортишь вкус, — на этот раз Пенсов и в самом деле рассердился. — Зину особенно не читай. Та ещё отрава.

*[править]

Зина Вагина вызывала у профессора сложные чувства — смесь стыда и извращённой гордости. Сейчас, правда, Зину писал не только он, а человек десять литературных негров. И, разумеется, на управление проектом Жора посадил педоватого мальчика из рекламного отдела, а не заслуженного Пенсова. Тем не менее, идея культового сериала принадлежала именно ему.

Всё началось тривиально. После расставания с кожаными куртками и польской помадой профессора помотало по всяким разным местам, пока не прибило к издательству «Арго-Речь», в ту пору претендовавшее на интеллектуальность. Сначала Андрей Валентинович процвёл на ниве мелкого интеллигентского штукарничества — всякого там копания в умных книжках, сверки латинских цитат и так далее. Платили за это немного и часто обманывали, но это всё-таки была относительно пристойная работа, а не промораживание мозгов.

Ситуация переменилась, когда издательство, в полном соответствии со своим двусмысленным названием, поставило на стапеля одновременно «Словарь античной мифологии» и «Словарь блатной фени». Профессору предложили заняться «Мифологией»: было важно прошлёпать на супере слова «под редакцией проф. такого-то». На «Блатную феню» нашли какого-то ушлого мужичка со смешной фамилией Хапузов, который предъявил диплом филфака МГУ и наколки на грудях, что вроде бы свидетельствовало о достаточном знании предмета. Пенсов же от предложенной чести курировать мифологию отказался: он всё-таки был биологом, а не филологом и не антиковедом, к тому же считал себя честным человеком и торговать профессорством не хотел. Тогдашний главред несколько удивился, после чего послал Андрея Валентиновича в жопу. Профессор принял это с достоинством, хотя и потирая ушибленный карман: к тому времени аргошные гонорары стали для него одним из основных источников дохода. Напоследок он предупредил бывшего кормильца, что мужик с дипломом и наколками кажется ему подозрительным, особенно в части диплома.

Через полгода оба словаря вышли. Античный был ужасен: Агамемнон там был перепутан с Агесилаем, Гомер с Гектором, а смазанная фотка развалин Форума была почему-то поименована «раннехтонической базиликой Артемиды Блаженной». «Блатная феня», судя по всему, тоже не блистала достоинствами. Во всяком случае, как убедился въедливый Пенсов, не побрезговавший взять том в руки, орфографических ошибок избежали только матные слова, да и то не все — во всяком случае, глагол «пиздеть» там писался то через «е», то через «и», что бросало густую тень и на всё прочее содержание, могущее быть охарактеризованным производным существительным от означенного глагола. В выходных данных вместо «Арго» было набрано «Агро».

Пенсов не знал, что к тому моменту мужичок с наколками уже вскарабкался на место главредактора, каким-то образом избавившись от пенсовского обидчика. Осмотревшись на новом месте, он устроил среди подчинённых чистку, после чего начал подбирать кадры под себя.

Профессорский телефончик Хапузову подсунул кто-то из старых корректоров: срочно понадобился вменяемый и недорогой интель для перевода немецкой книжонки «Античная гомоэротика».

К тому моменту профессор поддерживал штаны в основном благодаря техническим переводам, которые он уже успел возненавидеть до крайности. Однако, помня старую обиду, возвращаться на птичьи права он не пожелал. «Возьмёте меня в штат, тогда будет о чём разговаривать», — гордо закончил он и повесил трубку. Хапузов, однако, через три дня позвонил снова и предложил профессору работу на окладе — опять же по переводам. Деньги были небольшие, но Пенсов согласился.

Когда он пришёл в издательство подписывать контракт, то узнал много нового. В частности, то, что Хапузова зовут Гремислав Олегович, что ударение в его фамилии делается на последнюю букву и никак иначе, и что у него великие планы по развитию и разрастанию издательского бизнеса. Как выяснилось несколько позже, в издательстве Хапузова звали Жора, фамилию произносили как «хапузый» и дружно ненавидели за хамство, скаредность и привычку квасить на рабочем месте.

Пенсов тоже вскоре возненавидел Хапузова, но ни высказать ему наболевшее, ни расплеваться с ним почему-то не мог. Жора его подавлял своим природным, биологическим бесстыдством. И хотя жорина манера вести дела напоминала профессору способ питания кишечнополостных организмов, он никак не мог принять решение, уйти. Да и уходить, в общем-то, было некуда.

Полгода Пенсов усердно перелагал русскими буквами всякую импортную мусорку: бабские романчики, детективчики и тому подобную струхню, вплоть до астрологических календариков (это печаталось анонимно, без указания автора). Он же проверял чужие переводы, исправлял самые грубые языковые и фактические ошибки, а иногда приходиось садиться и за вычитку корректуры: Хапузов старательно требовал за каждый скормленный рубль всяких сверхнормативных трудов. Но в целом всё это оказалось проще, чем Пенсов когда-то думал. Больше того: освоив систему штампов, профессор почувствовал в себе силы производить литпродукцию самому, но предложить свои услуги стеснялся.

Зато не стеснялся Хапузов. Принимая очередную работу, он почитал своим долгом устраивать замурзанному интеллигентишке распеканцию за недостаточную близость к народу. Сам Хапузов считал себя порождением народной толщи, и поучить всех этих бледнонемощных очкариков настоящей жизни было одним из любимых его занятий.

Теребя невыбритый пучок щетины под нижней губой, Жорик текстовал:

— Я тыщу раз говорил: проще надо переводить! Как народ любит! Так, чтоб любая старушка из очереди поняла! Чтоб любая блядь старушка, чтоб она читала и всё понимала! Потому что это про жизнь! Старушка любит чтоб про понятное, а не хуйню всякую с мыслями! И чтоб любая девка с Тверской тоже читала и всё понимала, потому что это про жизнь написано! Народ любит про жизнь и чтоб понятно, чтоб жесть штырила, а не хули сопли …

Этот монолог он мог продолжать бесконечно. Заканчивалось всё это требованием «настоящего креатива, а не хуйни».

Однажды профессор решился-таки простебаться над хапузовскими представлениями о «жизни».

— Знаете, — сказал он, старательно подстраиваясь под лексикон работодателя, — давайте, в самом деле, сделаем серию. Скажем, детектив. Народ любит детектив. Обязательно убийство, кража крупных денег, и прочая фигня. Народ любит деньги, когда про деньги — тоже любит. Детектив — баба из провинции. Народ любит, чтоб баба. Не замужем, зато есть кот. Народ любит про кота. Зовут Зина Вагина, с ударением на первый слог, естественно. Или на последний. Не красавица, но в койке ураган. Народ любит, чтоб ураган. Способ расследования у неё самый народный: трах-перетрах с подозреваемыми, а они ей всё рассказывают, как на духу, и так по цепочке, пока не доё… дотрахивается до преступника. После чего сваливает в Анталью с деньгами. Народ любит про свалить отсюда. В общем, типа Джеймс Бонд, только как бы наоборот. Давайте, что-ли, мутнём?

Профессору казалось, что он тонко иронизирует. Однако Жорик слушал с интересом, а под конец выдал неожиданное: «Ну… ну… что-то есть. Допустим. Завтра концепцию неси, будем разговаривать».

Концепцию Пенсов справил в тот же день за три часа, в остром приступе сартровской экзистенциальной тошноты. Он добросовестно выскреб из черепа всё самое пошлое и отвратительное, что только мог вспомнить и навоображать, и выжал разом на бумагу. В результате криворождённая Зина Вагина приобрела вполне внятные очертания. Она была рыжей шалавой неопределённого возраста родом из Бобруйска (профессор сначала хотел было вписать Урюпинск, но в последний момент передумал). Отчество он дал ей, в порядке мазохизма, «Андреевна». Мадам была телесно несовершенна («ноги разные» — вписал профессор, кстати вспомнив Высоцкого, а потом заменил на разноцветные соски, один коричневый, другой розовый, розовый был чувствительнее к ласкам), но имела хорошо развитую душу и творила чудеса в постели. Замуж он её всё-таки выдал — она состояла в браке с геологом Порфирием Вагиным, который годами пропадал в экспедициях (тут профессор прошёлся по всем известным ему мифам об этой романтической профессии). По-настоящему Зина любила только мужа, но голодное женское начало постоянно требовало вкусного мужского конца. Мужики, понятное дело, Зине не давали проходу, чуя сласть. Однако она дала клятву перед чудотворной иконой (здесь Андрея Валентиновича чуть не стошнило, но он продолжал писать) использовать свои интимные способности исключительно на благо людям, то есть в расследовательных целях. На каковое служение её тайно благословил монах-катакомбник старец Нектарий, постник и чудотворец, а такоже и перший зинин наставник в сыскном деле… Чтобы добить ситуацию, Пенсов присобачил к Зине автора — Дария Попсова, литератора-инвалида, специализирующегося в стиле «иронический женский боевик с сексуальным уклоном».

Хапузов, ознакомившись с проектом, тяжело задумался, а потом выделил относительно пристойный — по меркам скаредной и нищеватой «Арго-Речи» — бюджет на проект.

«Неукротимая Зина» была написана ещё довольно робко — вопреки собственным установкам, Пенсов никак не мог преодолеть благоприобратённой стыдливости. Получив очередную порцию наставлений от Жоры, профессор решился-таки писать поборзее. «Зина: Побег из гнезда кукушки» уже вписывался в формат, «Зина: Камасутра для гранатомёта» ощутимо раздвигала рамки жанра. Продажи задрались вверх весёлым поросячьим хвостиком. Донельзя довольный Жора взял ещё людей и поставил производство на поток, обещая, что таким макаром они обставят самое «ЭКСМО» и вообще всех на свете производителей чтива для народа. Это была, конечно, чушь собачья — худосочное «Арго» могло разве что тявкать на огромное «ЭКСМО», как моська на слона, но некое веяние успеха и в самом деле осенило злосчастное издательство.

Потом на рынок понеслись продаваться «Зина: Канкан на повапленном гробе», «Зина: Бифштекс из зарытой собаки», «Зина: Дюймовочка в красной шапочке» и прочая роззелень разнообразных Зин. Правда, политический триллер «Зина: Таджикская Скинхедка» в последний момент с производства всё-таки сняли, а самого профессора чуть не ссадили с проекта… Пришлось объясняться с Жорой. Сошлись на здоровом принципе «никакой политики, больше перетраха».

*[править]

— В общем, не читай треш, — повторил Пенсов-старший, наливая себе на полпальца коньяка.

— Ну, допустим, треш. С трешем можно работать, — заявил сын. — Собственно, с ним-то всегда и работали.

— Ой, вот только не надо про Тарантино, — поморщился профессор.

— Не только Тарантино, — сын говорил тихо и размеренно, и это профессора раздражало. — Не только Тарантино и не столько Тарантино. Так называемая большая литература есть отрицание литературы массовой, которая, в свою очередь, отрицает действительность… Хороший вкус может быть воспитан только на образчиках плохого вкуса. Не нужно только совсем буквально это понимать, как в «Дон-Кихоте». «Дон-Кихот» как раз не показателен. А вот «Рукопись, найденная в Сарагосе» — очень интересная вещь.

— Не умничай, пожалуйста, Дементий. Есть литература, а есть дерьмо. Читать дерьмо так же вредно, как есть. Я зарабатываю тем, что отравляю мозги дорогих соотечественников. Зина Вагина — это то, чего они хотят. С чем я их и поздравляю.

— Не всё так просто, папа, — сын упрямо мотнул головой, длинные волосы колыхнулись. — Например, комиксы, с твоей точки зрения — торжество дурновкусия. Но в киноформате…

— Ты что, «Супермена» посмотрел? — прищурился отец.

— Нет. «Человека-паука». В некотором смысле это шедевр. Мне, правда, мешал цвет, и я его убрал. И поигрался с саундтреками. Но, в сущности, здесь всё уже сделано. Меня больше интересует…

Неожиданно задренчал телефон.

Сын протянул длинную гибкую руку и выудил радиотрубку. Нажал на зелёную пимпицу, лениво поднёс к уху.

— Алё? — сказал он. — Что? Представьтесь сначала… Что значит «медийный центр»?.. Хорошо, сейчас передам.

Он в сомнении покрутил трубку, потом отдал её отцу:

— Папа, это тебя, но я не понял, кто.

— Андрей Валентинович? — уверенно пробасила трубка. — Здравствуйте. Вас беспокоят из… — последовала маленькая, но заметная пауза-запинка, — интеллектуального сообщества «Пендем».

— Сообщества чего? — переспросил профессор.

— «Пендем». Это существительное, — пояснила трубка. — Мы по поводу вашего последнего романа из серии про Зину. У нас возникла проблема…

— Все авторские права на серию принадлежат издательству «Арго-Речь», — заученно сказал профессор. — Обращайтесь к ним.

— Пожалуйста, дослушайте, — нетерпеливо перебила трубка. — Речь идёт о вашем последнем романе. «Зина: Цыплёнок в табакерке».

— Вам же сказали: права на всю серию… — начал было профессор и осёкся.

— Гм, — наконец, выдавил он, лихорадочно соображая. — Романа с таким названием ещё нет. Если вы настолько в курсе моих дел… я даже не знаю, что сказать.

— Да-да, мы в курсе. Написана первая и вторые главы, сделаны заготовки для третьей и большой кусок четвёртой. Проблема начинается как раз в четвёртой главе. Пока её ещё нет — ни главы, ни проблемы. Но завтра утром она возникнет. Мы хотели бы, — опять крошечная пауза, — посоветоваться с вами лично. Вы не против?

— Нет, — машинально ответил профессор.

Больше ничего он сказать не успел: пол под ногами качнулся и ухнул куда-то вниз, а вокруг стало темно.

*[править]

Комната больше всего походила на внутренность перевёрнутой рюмки: круглая, со стенами из какого-то матового стекла, красиво сходящиеся сводом, с которого стекал мягкий золотистый свет, напоминающий рассветный солнечный. В центре стоял алый стол в форме выгнутой кляксы и огромное фиолетовое кресло, мягкое даже на вид. Стрельчатая арка вела в другую комнату, судя по всему — такую же, только мебель там была других цветов: сквозь муть стекла слегка просвечивали бесформенные зелёные и голубые пятна.

Повернув голову, профессор увидел такой же проход, в котором можно было углядеть кусочек чего-то оранжевого — тоже, наверное, кресла или какого-нибудь дивана. Он откуда-то знал, что за этой комнатой следует другая, за ней — ещё одна, и так без конца.

Пенсова это не испугало. Он вообще не чувствовал ни страха, ни особенного удивления. Удивлялка у него сильно сдала после девяноста первого и окончательно перегорела в девяноста третьем. Что касается страха, то профессор твёрдо усвоил — бояться следует голода, холода и физического насилия. Судя по всему, ничего подобного в отношении его персоны пока не планировалось — а стало быть, и бояться пока было нечего.

Справедливо рассудив, что кресла предназначены для того, чтобы на них сидели, Андрей Валентинович, осторожно подобрав полы халата, опустил худое тело в объятия фиолетового монстра. Ничего плохого не произошло: просто очень уютное кресло.

— Ещё раз здравствуйте, Андрей Валентинович, — сказал стол. — Вас приветствует интеллектуальное сообщество «Пендем». Надеюсь, вы не имеете предубеждений по поводу искусственного интеллекта?

— Скорее уж у меня есть предубеждения по поводу интеллекта естественного, — тяжело вздохнул Пенсов.

— Ну, это тоже лишнее, — снисходительно заметил стол. — Позвольте всё же представиться. Я — «Пендем». Единство искусственных разумов, существующее в среде, которую мои современники называют «паравременной петлёй». Это образование находится относительно вашего времени в будущем. Приблизительно на двести лет вперёд.

— Приблизительно — это сколько? — проворчал Пенсов, во всём любивший точность.

— Видите ли… — говорящий стол совершенно по-человечески замялся. — После открытия паравремени многое изменилось. Не обязательно же всем жить в одном времени и в одном месте. В общем, какие-то части нашей цивилизации отстоят от вашей на двести лет, какие-то, скажем, на триста… есть и такие, время которых перпендикулярно вашему. Если вас интересует наше точное времяпребывание, то мы отстоим от вашей реальности где-то на сто пятьдесят лет вперёд, четыре минуты влево, сутки вверх и три терции темнее. Если вам это что-то говорит, конечно.

— Мы не на Земле? — на всякий случай спросил профессор.

— В смысле — на поверхности планеты, находящейся в галактическом пространстве-времени? Нет, зачем же? Там сейчас вообще мало кто живёт. К чему терять время на настоящей Земле, если можно воспроизвести любую её часть в паравремени? Причём сколько угодно раз. Большая часть людей сейчас обитает на тропических островах. Или на берегу Средиземного моря. Сами понимаете, в галактическом времени этого берега на всех не хватило бы. Да и тот, что есть, знаете ли, не подарок… Реальность хороша как повод для творчества. Жить лучше в искусственном мире, это куда более естественно для человека. Точно так же, как пить арманьяк, а не сырую воду из ручья. Кстати. Насколько мне известно, вы не успели толком поужинать. Так вот, считайте, что вы находитесь в очень хорошем ресторане. Давайте покушаем, а я составлю вам компанию.

— Это как же? — скептически спросил Пенсов. — Вы же искусственный?..

— О, если вы насчёт покушать, это-то мы как раз можем, и даже очень, — довольно сообщил стол. — К сожалению, мы не можем предстать перед вами в человеческом облике. Увы, нам запретил это наш создатель. Разве что вы согласитесь на наше присутствие в виде каких-нибудь не слишком раздражающих вас существ?

Профессор подумал про себя, что «Пендем» довольно нахально набивается в компанию. Видимо, изображать из себя говорящий стол ему надоело.

— Ну давайте. Только чтобы существо было не страшное и не вонючее, — попросил Пенсов.

— Вы как к кошкам относитесь? — поинтересовался стол.

— Ну… Так же, как и к собакам, — осторожно сказал Андрей Валентинович. — Люблю некусачих и гладкошерстных.

— Вот и отлично, — удовлетворённо сказал голос.

Тут же на край стола вскочил белый кот, а с другой стороны — того же размера пёсик неопределённой породы, отдалённо напоминающий помесь пуделя с бассетом.

— Это мы, — хором сказали пёс и кот.

— Меня зовут Пен, — представился кот.

— Меня зовут Дем, — прогавкал пёс.

— Как мы вас предупреждали, мы являемся именно сообществом интеллектов, а не единой личностью, — заявил кот, устраиваясь поудобнее.

— То есть конечно, единой, — поправил пёс, — просто состоящей из составных частей.

— Глупость, как всегда, — заявил кот, укладывая вокруг себя хвостик.

— Давайте ужинать! — несколько нервно предложил пёс, кинув на свою составную часть неприязненный взгляд.

— Для начала хотя бы скатерть постелите, — не удержался профессор.

— Одну минуточку, — Пен запустил лапу прямо в столешницу. Та ушла внутрь и тут же появилась с крохотным алым лоскутком на кончике когтя. Кот бросил его посередь стола, оба зверька посмотрели друг на друга и дружно подпрыгнули.

Клочок развернулся в парчовую скатерть до пола. Тяжёлая складка ткани плеснула по ногам профессора, а когда она упала, Андрей Валентинович обнаружил у себя на коленях кружевную салфетку.

Дем понюхал середину стола, и оттуда вырос подсвечник с двумя свечами. Пен зашипел на них, и они загорелись, а золотистый свет померк, сменившись серебристым лунным сиянием.

— С чего начнём? — пёс дружелюбно осклабился. — Может, какой-нибудь салатик для разминочки?

— «Цезарь», — сказал профессор. — И, если не трудно, чашечку чая.

— Может быть, лучше кофе? — вкрадчиво спросил кот и мявкнул.

— Только чай! — тявкнул пёсик. — Вы зелёный пьёте? Могу предложить любой из существующих в ваше время сортов. И ещё несколько сотен новых.

— На ваш выбор, — вздохнул профессор.

Перед ним выросла серебряная тарелка с аккуратной горкой «Цезаря». Кот церемонно подал зажатый в передних лапах столовый прибор, завёрнутый в салфетку.

Тем временем пёс откуда-то достал изящную фарфоровую чашечку. Пенсов потянулся было к ней, но увидел, что она пуста.

Дем подтащил чашечку зубами поближе к себе, после чего пристроился, задрал ногу и пописал прямо в неё. Над чашкой поднялся лёгкий парок с ароматом зелёного чая.

Несколько шокированный такой выходкой профессор невольно отодвинулся.

— Вот, извольте, — пёсик подтолкнул носом чашечку. — Японский чай, напоминает гёкуро, но с более тонким вкусом…

— Извините, — нашёл в себе мужество сказать Андрей Валентинович, — может быть, у вас такое принято… или кажется смешным… но это не слишком аппетитный юмор.

— Ох, простите, — взаправду смутился Дем, — глупо вышло.

— Наш дорогой коллега, — вредным голосом добавил кот, — иногда забывается.

— Вы не подумайте только, — продолжал смущаться пёс, — я всё объясню. У нас тут в последнее время появилась мода на домашних животных, готовящих напитки естественным способом. Ну, знаете… органика, близость к природе, всё такое. Появились и свои правила. Кофе, например, делают коты, а собаки, наоборот, чай… Я вот по породе собачайник.

— А я котофей, — с гордостью сказал Пен. — Чай — моча.

— Во-первых, не котофей, а котофейник. Во-вторых, в твоём исполнении и кофе — тоже моча, — двусмысленно заметил Дем.

— Ты что имеешь в виду? — взвился Пен.

— Извини, извини, — тут же сдал назад пёс, — хороший у тебя кофе, хороший. А собачайничество, кстати, восходит к традициям русской культуры Серебряного века. Анна Ахматова, например, учила, что существует мистическая связь между чаем, псом и Пастернаком… Я, кстати, очень люблю Пастернака. Могу почитать что-нибудь для аппетита. Ну, вот, скажем, — пёс вытянулся и поднял лапу, — Мело, так сказать, мело по всей земле, во все пределы! Свеча, понимаете ли, горела на столе… в общем, свеча горела…

Кот яростно зашипел.

Профессор демонстративно зажал уши.

— Вы совершенно правы, Андрей Валентинович, — льстиво втёрся котяра. — Пастернак — бездарность. А мистическая ахматовская связь существует, наоборот, между кофе, кошками и Мандельштамом. Только не надо шовинизма, это не русской культуры изобретение. Коты делали вкусный кофе ещё в доисторические времена. Плоды кофе пропускались…

— Про виверру я знаю, — на всякий случай сказал профессор.

Кот бросил торжествующий взгляд на пса. Тот глухо зарычал, но с места не двинулся.

Профессор внимательно посмотрел на склочничающих зверьков: ему в голову пришла странная мысль.

— Простите, — сказал он, обращаясь к Пену, — вы, наверное, всё-таки не кот, а кошка?

— М-м-мяу, — озадаченно мяукнул зверёк, — Это вы в каком смысле?

— Просто я понял, что такое это ваше «сообщество искусственных интеллектов», — сообщил профессор. — Люди это называли семьёй. Или браком. А основой нормального брака, сами понимаете, являются мужчина и женщина. И живут они обычно… ну, как кошка с собакой…

— Вот ещё! — взвился кот, воинственно распушая коротенькую шерсть. — Очень натянутое сравнение, — добавил он, несколько успокоившись. — Мы, слава Богу, не биологические существа! То есть не совсем биологические… Короче, ещё неизвестно, кто тут женщина, а кто мужчина.

— В человеческих семьях это тоже не всегда известно, — осторожно заметил Пенсов.

— Пока я этого для себя не решил, я предпочитаю, чтобы меня именовали в мужском роде! — кот попытался всем тельцем изобразить нечто официальное и окончательное. — Или я… я… обижусь!

Пёс тишком ухмыльнулся, показав маленькие жёлтенькие клычки.

Профессор внимательно посмотрел на него, протянул руку и взял чашку с чаем.

— Спасибо, — сказал он Дему.

Пёс подмигнул.

— Мужская солидарность? — сухо осведомился кот.

— Ну что вы, — профессор осторожно отхлебнул. — Просто… ну, виверра… чего уж теперь-то…

— Расселись! — неожиданно раздалось из-за спины профессора.

Голос был противный, бабский, с хрипотцой — и необычайно скандалезный.

— Зина, — укоризненно сказал Дем, — ну вот опять… Мы как раз по этому поводу…

— Всё Зина да Зина! — не унималась невесть откуда явившаяся баба. — Об Зину, значит, можно ноги вытирать? Как что, так сразу чего, а как чего, так что! Что я вам, дура недоделанная и ничего не понимаю? Да чтоб я!

Профессор не успел оглянуться, как из-за кресла выкатилась коренастая рыжеволосая баба в розовых джинсах и зелёной облипочке, не закрывающей пупок. По бокам виднелись округлые жировые складки системы «хорошего человека должно быть много». Пышнейшая грудь, не стеснённая лифоном, упруго колыхалась.

Когда Пенсов перевёл взгляд на физиономию женщины, он наконец-то испугался.

Он хорошо знал эту физиономию. Она украшала все обложки серии «Зина Вагина». Она ему даже иногда снилась в плохие ночи.

— Чего уставился, хрен лысый? — женщина взяла за шкирку протестующее мявкнувшего кота, сбросила его на пол и сама уселась всей попой на край стола. Пенсов невольно обратил внимание на мощные бёдра и автоматически подумал, что с такими, наверное, легко рожать. — Я это, я! Вагина Зина. Через тебя, — она сплюнула на пол, — пострадавшая. Нет, вы посмотрите, — обратилась она к собаке, — сидит тут, культурный весь из себя такой, салатик кушает, чаёк попивает! Прям как ничего не было. Давай разговаривать, или я вашей лавочке устрою музон с подтанцовками…

— Зина, мы же договар-р-ривались, — зарычал Дем, — давайте хотя бы введём Андрея Валентиновича в курс дела…

— Он пока ничего не понимает, — мявкнул Пен.

— Не понимает? Как опарышами ебать, так он понимает? А говно с морковкой, это чего? Да чтобы ему, сочинилке херову, в жопу сто хуёв и залупу солёную на воротник …

— Я тебя как человека прошу — заткнись, Зинка! — заорал собачайник. — Давай всё-таки не будем обострять конфликт на пустом месте, — сказал он чуть более спокойно. — Ситуация сложная…

— Чё сложно? Тебя бы вот так же во все дыры… — завела своё Зина.

— Я ничего не понимаю, — профессор отодвинул от себя тарелку. — И пока вы мне не объясните, в чём дело… — он выронил вилку и сунулся под стол, чтобы её поднять.

— Я т-те не пойму! — Зина открыла пошире рот, чтобы выкрикнуть очередную порцию хамских претензий, и вдруг замолкла на полувздохе.

Пенсов недоумённо оглянулся. Всё замерло: Зина с полуразинутым ртом, колыхающаяся складка на скатерти, падающая вилка. Пламя свечей перестало светить, но не погасло, а застыло на фитильках лёгкими синеватыми облачками. Только лунный свет продолжал литься как ни в чём не бывало.

Пёс с усилием пошевелился, как бы стряхивая с себя что-то липкое и тяжёлое.

— Извините, профессор, — сказал он. — Зина нервничает… может всяких глупостей наговорить. Пришлось её немного того… притормозить.

— Вы мне объясните, наконец, что происходит? — не выдержал Пенсов.

— Сейчас, сейчас, — пробормотал Дем, поводя носом. — Киса, ты подержишь время, пока мы тут поговорим?

— Да легко, — отозвался Пен и тут же взбеленился: — Какой тебе я киса?

— Ох, прости… уважаемый коллега, — покаянно сказал пёс. — В общем, подержи время…

Пол под ногами качнулся.

*[править]

Впереди было море, справа и слева — бесконечная полоса белого песка. Сзади — до соснового леса — золотая трава и цветущий белый шиповник обнимались с розовым шиповником на дюнах. Дюны обрывались метров на пять вниз. За слепящим глаза песком расстилалась аквамариновая бесконечность до горизонта.

Посреди бесконечности торчала голова тюленя.

— Н-да, неплохо, — признал Андрей Валентинович.

Он сидел за всё тем же столиком, только теперь он стоял на вершине дюны. Ветра не было. Свечи горели почти невидимым в солнечном свете пламенем: виден был только быстрый черноватый дымок, льющийся вверх, в солёный воздух.

— Ну так! — гордо сказал пёс. — Фантазия на тему пляжа Маркони Бич. А ей не нравится… то есть ему, конечно, — собачайник встряхнулся всем телом. — Кстати. Как вы насчёт, э-э-э, самогончика? По маленькой?

— Может быть, сначала о делах? — сказал профессор. — Я до сих пор так и не понял, чем обязан…

— Одну стопочку? Пока никто не видит? А то мой коллега, знаете ли, очень нервно относится…

Пенсов понял.

— Ладно, — снизошёл он к сложному положению собеседника. — По одной.

— Сам делаю! — собачайник откуда-то извлёк две стопки, которые моментально заиндевели, после чего привычным жестом задрал ногу.

— Может быть, всё-таки обойдёмся без этого? — раздражённо сказал профессор. — Я понимаю, у вас так принято… но у меня всё-таки чувство, что это какая-то… урина, вы уж извините.

Пёсик, похоже, обиделся.

— Урина! — фыркнул он. — А про говно с морковкой кто придумал?

— Не знаю, о чём речь, но я ничего подобного придумать не мог, — твёрдо сказал Андрей Валентинович.

— В том-то и дело, что вы. Я имею в виду — в романе. Сцена в казахском концлагере. Зине нечего есть, а у начальника лагеря несварение желудка. Она после него перемывает нечистоты и находит съедобные фрагменты. Очень зрелищно.

— Зину пишут человек десять, — терпеливо сказал профессор. — Может быть, кто-то из наших негров?

— Вы, вы писали, — мстительно сказал собачайник. — Собственно, потому-то вы здесь и находитесь.

— Это что же, — сообразил Пенсов, — тот самый «Цыплёнок в табакерке»? Хапузов меня заставил написать такую гадость? Я уволюсь. Есть же какие-то пределы…

— Гм-м. В каком-то смысле заставил, — пёс задумался. — Давайте я вам лучше покажу.

— Что — «покажу»? — профессору это «покажу» очень не понравилось.

— Ну, покажу вероятностную линию, с которой мы вас убрали, — терпеливо пояснил пёс. — Сейчас, секундочку… вот примерно так оно всё и бу…

*[править]

— Не умничай, пожалуйста, Дементий, — повторил Пенсов-старший. — Есть литература, а есть дерьмо. Читать дерьмо так же вредно, как есть. Я зарабатываю тем, что отравляю мозги дорогих соотечественников. Зина Вагина — это то, чего они хотят. С чем я их и поздравляю.

— Не всё так просто, папа, — сын упрямо мотнул головой, длинные волосы заколыхались. — Например, комиксы, с твоей точки зрения — торжество дурновкусия. Но в киноформате…

— Ты что, «Супермена» посмотрел? — прищурился отец.

— Нет. «Человека-паука». В некотором смысле это шедевр. Мне, правда, мешал цвет, и я его убрал. И поигрался с саундтреками. Но, в сущности, здесь всё уже сделано. Меня больше интересует…

Неожиданно задренчал телефон.

Сын протянул длинную гибкую руку и выудил радиотрубку. Нажал на зелёную пимпицу, лениво поднёс к уху.

— Алё? — сказал он. — Что? Представьтесь сначала… Издательство?.. Хорошо, сейчас передам.

Он в сомнении покрутил трубку, потом отдал её отцу:

— Папа, это тебя. По-моему, этот твой хмырь.

— Здарова, — нагло прогундосила трубка. — Узнал?

— Здравствуйте, Гремислав Олегович, — тяжело вздохнул профессор. Беседовать с Хапузовым на ночь глядя ему очень не хотелось. Тем более, судя по тембру голоса, Хапузов был нетрезв. Впрочем, в последнее время он квасил почти непрерывно, отвлекаясь только на насущные дела.

— Слышь, мужик… — шеф звонко рыгнул в трубку, — Такая хуйня. В общем, маркетолог наш написал бумажку. Зина не идёт.

— Куда не идёт? — переспросил Андрей Валентинович, соображая, насколько пьян Хапухов и имеет ли смысл с ним беседовать дальше.

— Зина, говорю, не идёт! Не продаётся Зина! Продажи хуёвые блядь! — заорал Хапузов.

— Да она на каждом лотке лежит, — не понял Пенсов.

— Не, ну ты не въехал. Зина вообще идёт. Твоя Зина не идёт. Которую ты конкретно пишешь, — почти разборчиво произнёс Жорик.

— Эт-то почему же? — выдавил из себя профессор.

— Ну я тебе же тыщу раз говорил, — захрюкотал Хапузов, — проще надо, проще! Народ любит, чтоб штырило, чтоб жесть была настоящая! А у тебя всё как-то интеллигентно выходит! У тебя Зинка приличная блядь какая-то дама получается! Да хули сопли! Я последнюю твою Зину читал, ну я не знаю, это засн… заср… сблевать можно, ну я не знаю как просто какие-то повести Белкинда нах!

— Белкина, — машинально поправил Пенсов.

— Во-во, бля. От образованности лишней вся хуйня. Ладно, харе, ты понял. Мы на тебе деньги теряем.

Профессор крякнул и сел на табуретку.

— Значит, ты меня ссаживаешь с проекта? — осведомился он, от злости переходя на «ты». — Учти, я уже начал новую «Зину», — профессор выпятил хилую челюсть. — По закону, — добавил он, хотя не помнил никаких юридических подробностей, — ты её у меня берёшь, оплачиваешь и издаёшь.

В трубке хрюкнуло.

— Ну, начал… если последнюю… Да ты не ссы, без хлеба не оставим. Переводы там или ещё там чего. Приспособим к делу. Солдат ребёнка не обидит, — Хапузов шлёпнул трубку и в ухе профессора забегали короткие гудки.

— Что случилось? — поинтересовался Дементий, с тревогой глядя на папино лицо.

— Что-что. Меня выгнали. Ссадили с Зины, — вздохнул Пенсов-старший. — С-сукло хапузое, — неумело выругался он. — Нашёл себе негра подешевле. Навёл в хозяйстве экономию, — последнюю фразу он произнёс, стиснув зубы.

— Папа, если ты о деньгах, то не беспокойся, у меня теперь… — начал было сын.

— Нет, ты представь, — распалялся профессор, — я придумал эту метёлку, я сделал серию, а теперь эта падла с наколками мне будет говорить, что они не продаются…

— Папа, ну успокойся. Ты же сам говорил, что Зина — отрава для мозгов…

— Дементий, — попросил отец, — не умничай. Налей мне лучше какой-нибудь этой… отравы. Лучше водки. Хотя нет. Пожалуй, я сам.

— Папа, — слегка встревожился сын, — не забудь, у тебя печень. И почки тоже слабые.

— Не учи отца водку пить, — мужественным голосом сказал Пенсов-старший, взял бутылку и пошёл к себе.

В этот вечер профессор впервые за последние тридцать лет назюзюкался вдрабадан.

Сначала он выкушал остатки первой бутылки, заедая горькую жидкость конфетками. Потом он почувствовал потребность в продолжении банкета и вылакал рабочие запасы. Потом в ход пошёл деликатесный арманьяк. Кажется, потом он названивал ненавистному Хапузову, потом порывался пойти в соседнюю стекляшку за поллитрой, но не смог найти ботинки, потом было ещё что-то невнятное, и, наконец, он отключился.

Проснулся Пенсов ночью от похмельного озноба. Его буквально трясло. В желудке вообще творилось что-то неописуемо кошмарное, пересохший рот радовал вкусом настоявшихся кошачьих ссак. Короче, ему было очень и очень хреново. Зато голова была странно ясной. Клетки мозга, омываемые продуктами разложения этилового спирта, ацетальдегидом и ацетатом, почему-то работали на удивление чётко и слажено. А главное — несмотря на отвратительное телесное состояние, Андрей Валентинович ощущал себя способным на всё. Вообще на всё.

Если бы Пенсов задумался о природе этого чувства, из памяти, наверное, всплыло бы слово «вдохновение». Правда, светлым его назвать было нельзя — скорее даже наоборот. Вдохновение накатило тёмное, с инфернальными обертонами.

Но профессора подобные тонкости не интересовали.

Он встал с постели, нацепил на левую ногу резиновый шлёпанец. Кое-как доковылял до стола. Протёр глаза, увидел — точнее, унюхал — четвертинку с остатками водяры на дне. Зажмурился, дёрнул из корла. Не сблевал. Включил компьютер, открыл папку с «Цыплёнком в табакерке».

— Значит, последняя книжка? — сказал он куда-то в пространство. — Проще надо? Чтоб штырило? Чтоб жесть настоящая? Сделаем. Сейчас тебе будет жесть, Жора.

Длинные профессорские пальцы хищно нависли над клавишами, как эскадрилья немецких бомбардировщиков над спящим городом.

*[править]

— Уффф, — Пенсов покрутил головой, разгоняя наваждение.

Белый песок сиял на солнце, шиповник розовел, море переливалось аквамарином.

— А дальше-то что было? — поинтересовался он у собачайника.

— Может, всё-таки выпьем по чуть-чуть? — жалобно проскулил пёсик, подкатывая носом стопку.

— Бррр… Мне сейчас как-то не очень, — признался профессор. — Свежие воспоминания, знаете ли… Хотя это же наверное, того… наведённое? Гипноз какой-нибудь?

— Ну почему же? — пёсик не сводил глаз с пустой стопки. — Вы, некоторым образом, прожили этот кусочек жизни. Паравременной поток, изоморфный галактическому…

— Так дальше-то что? — Пенсов почувствовал, что теряет терпение.

— Вы писали книгу, — собачайник постучал хвостиком по столу. — Неделю. Пока не кончились запасы спиртного, — добавил он.

— М-м-м, — профессору стало стыдно. — У меня была коллекция коньяков…

— Была. А также четыре бутылки красного вина, херес, — это слово пёсик произнёс с какой-то неясной обидой, — бутылка медицинского спирта…

— Спирт-то откуда? — не понял профессор.

— Коллеги подарили на юбилей, — напомнил собачайник. — Профессиональная шутка.

— И я всё это употребил внутрь? — ужаснулся Андрей Валентинович. — И писал при этом? А Дёмка-то куда смотрел?

Собачайник промолчал.

— И что же получилось в итоге?

— Вот, гляньте, — сказал Дем.

В воздухе возникла и тут же шлёпнулась на стол книжечка на дрянной бумаге и с аляповатой обложкой. На ней была всё та же Зина, на сей раз голая, лежащая на каком-то камне вроде алтарного. Вокруг были намечены какие-то неясные силуэты зловещего вида. Сверху красовалась надпись: «Зина: Кровавый Оргазм».

— «Оргазм?» А как же «Цыплёнок»? — робко спросил Пенсов.

Дем не ответил.

Пенсов осторожно перевернул томик и увидел аннотацию: «Зина Вагина прошла огонь и воду, но таких невероятных приключений у ней ещё не было! Теперь ей предстоит пройти через кровь, грязь, страх, отчаяние, унижения, оскорбления, кошмары, безумие, насилие над естеством, предательство, побои, извращения, истязания, клиническую смерть и неописуемые ужасы сатанинского ада…»

Снедаемый недобрыми предчувствиями, профессор открыл книжку на середине.

Он прочитал полторы страницы, потом осторожно положил томик на стол и посмотрел Дему в глаза.

Собачайник взгляд выдержал.

— И вы хотите сказать, что эту пакость написал я?! — наконец, сказал он.

— Именно, — пёс вздохнул.

— Водки, — решительно потребовал Андрей Валентинович. — Чёрт с вами, пусть будет вашего изготовления. Только быстро.

— Так бы и сразу, — проворчал пёс, явно довольный произведённым эффектом. — Ну тогда уж не по-маленькой, а сразу поллиторку…

Из стола был извлечён «Русский Бриллиант Премиум» в ведёрке со льдом. Пенсов смутно припомнил, что подобный способ подачи больше характерен для шампанского, но решил не встревать.

— Да вы не переживайте, — пёсик поднял лапами тяжёлую бутылку и принялся разливать. — Де Сад, знаете ли, ещё и не такое писал. Или вот ещё Сорокин…

На стол материализовалась плошка с грибами, и вторая, с солёными огурчиками.

Пенсов молча и быстро выпил, поморщился, закусил опёнком.

Пёс обнял лапами стопку, опрокинул прямо в пасть, икнул, вздрогнув всем телом. Потом сунул грызлице в огурцы и захрустел ими.

Андрей Валентинович тем временем осторожно открыл книжку поближе к началу, прочёл ещё несколько строчек.

— Нет, но я просто не мог написать такого! «Огромный кривой хер с чёрными шрамами от гнойников остановился у самых губ Зины. На самом кончике багровой нашлёпки уда опасно белел гнойный прыщ. Зина зажмурилась, обвив губами мерзкую плоть»… Ну это же невозможно! Я не говорю даже о содержании, но — «обвив губами»! Или вот тут: «Его вздыбленную мужскую стать неистово сосал энцефалитный клещ». «Плоть», «стать», «неистово сосал»! Я и слов-то таких не знаю!

— Знаете, знаете. У вас, — пёс утер лапой солёное грызло, выпил ещё водки и зарылся носом в грибы, — очень богатая фантазия. Вы её просто всю жизнь подавляли. Кстати, это многое объясняет с точки зрения наследственности… — собачайник достал морду из плошки и облизнулся. — Вы ещё сцену с опарышами не видели. Или вот ещё — как Вагина ставит парализованной старухе-процентщице пиявки на одно место, а негр Ананий подпаливает ей пятки, чтобы та кончила… Или как Ушат Помоев насилует…

— Что-о насилует? — вытращился профессор.

— Ушат Помоев, это у вас такой эпизодический персонаж, чеченский боевик, наркоман и садист… Ну вот он у вас насилует девственницу отрубленной рукой…

— Как это — отрубленной? — выдавил из себя несчастный Пенсов.

— У неё отрубленной. Да вы почитайте, очень натуралистично написано, со знанием физиологии. Образование пригодилось.

— Стоп-стоп. И я это отдал в «Арго»? В таком виде?

— Намеревались отослать, во всяком случае.

— Вы хотите сказать, что эту мерзость издали? У нас, конечно, были те ещё времена, но чтобы подобное вышло в печать… Нет, Жора, конечно, придурок, но чтоб такое…

— Нет, Жора тут ни при чём. Но потом — да, издали. Теперь это классика.

Профессору стало жарко — то ли от водки, то ли от солнца, то ли от чего ещё.

— В общем, проблема в том, — продолжал пёс, — что нас преследует Зина Вагина. Мы обратились к вам как к главному специалисту по этой даме…

— Вы сначала объясните мне, откуда взялась Зина и чем она вас достала, — попросил Андрей Валентинович. — Пока что я ничего не понимаю.

— Придётся с самого начала, — собачайник повёл носом. — Я тогда, с вашего позволения, ещё по одной налью… Показывать всё слишком долго, я лучше нарезочку сделаю…

*[править]

Неделя непрерывного пьянства и творческого экстаза стоила профессору жизни.

Пенсова скрутил тяжелейший приступ холецистита. Дёмка успел вызывать «скорую», но было поздно: в тот же день Андрей Валентинович умер в Боткинской больнице во время экстренной операции на желчном пузыре.

Дёме позвонили утром. Узнав печальную новость, Пенсов-младший первым делом пошёл в отцовский кабинет, включил компьютер и проверил электронную почту. Аккуратный Дементий Андреевич хотел знать, не осталось ли каких-то срочных и важных дел, которые его отец не успел завершить.

Среди всего прочего он обнаружил готовый к отправке в редакцию текст очередной «Зины». Возможно, он его бы и отправил, но сначала заглянул в прикреплённый файл.

Если бы Пенсов-младший не стал бы совать нос куда не следует, ничего бы не случилось. Но, так или иначе, Дёма ознакомился-таки с последним произведением Андрея Валентиновича.

«Кровавый Оргазм», если рассматривать её как литературное произведение, представляла собой смесь чернушного боевика, порноромана и политического доноса. Что касается последнего, Пенсов с гнойным сладострастием проехался по всем известным ему политикам. В частности, пресловутым отцом ребёнка зининой подруги он почему-то сделал госпожу Мадлен Олбрайт, коей приписал трансвестизм и другие грязные привычки. Главным злодеем Пенсов предсказуемо вывел ненавистного Хапузова. Короче говоря, это был полный, стопроцентный, кромешный ужас — незаконный плод обиды, алкоголя и некстати разбушевавшегося подсознания.

Дементий потратил на чтение час с лишним. После чего аккуратно удалил файл из архива — даже не догадываясь, что старается зря.

Тело кремировали. На церемонии присутствовал сын, трое старичков из бывших учёных, и никого из редакции. Израильская родня, несмотря на отправленные Дементием мейлы и телеграммы, не сочла нужным реагировать на события, происходящие на доисторической родине.

Дементий забрал аляповатую урну с отцовским прахом домой. Впоследствии эта урна — всё с тем же прахом внутри — вошла в историю искусства. Именно она стояла на пульте управления атомной станции в финале «Амстердама».

*[править]

Первый фильм Дементия — получасовой «Путь» — вышел через три года после смерти Андрея Валентиновича. Дёма тогда уже имел определённую репутацию в кругах московских киноманов. «Путь» дебютировал на «альтернативных Каннах», которые тогда как раз переживали очередной расцвет, и был снисходительно одобрен кинокритиками.

«Тихая охота», снятая в глухом архангельском селе, могла бы пройти незамеченной. Но в силу разных политических соображений — мировой обком принял решение поддержать кремлёвскую администрацию в одном важном вопросе — России выписали квоту на футбольную победу (плюшка для народа) и кинофестивальный приз (пирожное для интеллигенции). Дементий после успеха «Пути» попал в поле зрения международных кураторов, которые сочли его персону годной к дальнейшей раскрутке. «Охота» получила берлинского «Золотого Медведя». В том же году Дементий создал студию «Цифровые технологии», впоследствии прославленную и культовую.

Потом было «Ослепление», которое снималось три года и после которого о Дементии стали говорить с придыханием. Далее Пенсов замолчал на некоторое время, зато стал регулярно попадать на страницы скандальных хроник. В частности, его тройственный брак с ассистенткой-китаянкой и её американским мужем (Дементий был бисексуален и этого особо не скрывал) вызвал в гламурной среде нездоровый интерес. Как, впрочем, и его следующая работа — пятнадцатисерийный анимешный «Маяковский», исполненный в технике гипервидео. Гипер считался дешёвой компьютерной подделкой под настоящее кино, но в исполнении «Цифровых технологий» заиграл новыми красками. «Маяковский» положил начало «футурренессансу» и заодно принёс Дементию целый мешок престижных премий и ураганную прессу.

Дальше было много всего. Год за годом Пенсов развлекал публику всё новыми кунштюками. Он первым перешёл на гала-технику («Вот и ноябрь», премьера была приурочена к открытию Берлинского Гала-Центра), первый оценил возможности видеокараоке (видеопьеса «Шоколадный тигр» вошла в классический фонд). Он же первым отказался от использования живых актёров и реальных съёмок вообще («Полчаса до июня» и «Сирокко»). Впрочем, он поставил гиперреалистического «Отелло», где абсолютно все действия совершались актёрами на самом деле (причём желающих попробовать себя в одноразовой роли Дездемоны хватило на пять сезонов, пока шоу не запретили). Он снял чёрно-белую немую «Изумительную и увлекательную историю о том, как некий легкомысленный англичанин получил пощёчину от оскоплённого карлика, последователя гностических лжеучений…» (полное название занимало полстраницы), а также «Кимберлит», анонсированный как «захватывающая трагедия из жизни минералов» (о событиях, происходивших в нижней части земной коры в течение четырнадцати миллионов лет). Он же сделал «Хворост и дым», о всеми забытой заварушке в Руанде, признанный самым страшным фильмом о войне за всю историю человечества. Вершиной творчества Дементия Пенсова стал великий «Амстердам», грандиозное полотно, которое, по мнению европейских политиков, спасло единство Европы — и принесло своему творцу, помимо очередного дождя наград, ещё и Нобелевскую премию мира.

Критики, конечно, злословили на тему того, что Пенсов выезжает на точно просчитанном сочетании манипулятивных приёмов, новейших зрелищных технологий и умелого использования актуальной тематики. Дементий все нападки надменно игнорировал. К тому времени он превратился в настоящего мэтра, желчного и спесивого, находящего удовольствие во всё более утончённых издевательствах над публикой. Публика выла от восторга и требовала ещё.

А ещё через два десятилетия после «Амстердама» Дементий Пенсов, культовый режиссёр (приставка «кино» к тому времени атрофировалась), богатый и знаменитый, был допущен к Самой Главной Тайне.

*[править]

Первые разработки в в области темпоральной физики велись ещё в начале двадцать первого столетия. Правда, технологии работы со временем были безумно дороги, а главное — держались в строжайшем секрете, составляя нечто вроде коллективной собственности сильных мира сего.

Как выяснилось, путешествия в прошлое — они оказались всё-таки возможны, правда, недалеко и ненадолго — далеко не самое интересное занятие. В частности, изменять историю с последствиями для настоящего оказалось бесполезным делом: время упруго смыкалось и поглощало все изменения. Правда, из прошлого можно было вытаскивать всякие вещи и даже людей. Но желающие разжиться оригиналом «Моны Лизы» или живой Мерилин Монро довольно быстро перевелись.

Куда более перспективным оказались разработки в области искусственного времени. Эта технология позволяла получать отображение на временную ткань любых участков пространства, а также материальных объектов. При желании можно было скопировать себе хоть весь земной шар, причём для себя одного. Цена такого удовольствия, правда, по первости была немалой: всего состояния Пенсова не хватило бы для вступления в этот сверхзакрытый клуб. Его привлекли в качестве оформителя новых миров: как выяснилось, помимо работы ландшафтных архитекторов, в искусственных мирах необходима была и искусственная история. Можно было нарисовать солнце, но двигаться по небу его можно было заставить только введением соответствующего сценария. То же касалось смены времён года, колебаний климата, да и вообще всего.

Дементий взялся за новое дело и репутации своей не уронил. Первый же его хронодинамический сценарий — «Тёплый год в Норвегии», с пресным океаном и итальянской зимой — вызвала фурор среди элиты. «Сахара в снегу» была эстетской игрушкой, зато «Юг Франции» стал абсолютно коммерческим продуктом, растиражированным во множестве вариантов и до сих пор остающимся самым востребованным из всех его произведений в этом жанре.

Понятное дело, что Пенсов вовсе перестал интересоваться земными делами. Тем более, что синхронизация его жизни — протекающей в различных хронокольцах с разным ходом времени — и земной историей становилась всё более сложной.

Меж тем, на Земле дела шли скверно — причём чем дальше, тем хуже. Человечество стояло в полушаге от новой мировой войны, когда элита, наконец-то договорившаяся между собой, открыла темпоральные технологии для всех. Способы создания жизнеспособных миров тоже были отработаны, так что практически каждый человек мог получить в своё распоряжение новое небо и новую землю.

Тут-то всё и кончилось.

Где-то года за полтора население Земли безо всякой войны уменьшилось на треть: все бросились осваивать новые миры, куда более оборудованные для веселья. Население хроноколец насчитывало от одного человека до нескольких тысяч: более многочисленные сообщества быстро разваливались. Исключением стали несколько связанных между собой миров, которые потом стали называться «технологическими», а их население — технологистами. Населённые фанатиками точного знания, они пошли по пути максимального ускорения научно-технического прогресса, для чего ввели у себя запредельно высокую скорость собственного времени. Очень скоро технологисты настолько далеко ушли от остальных людей, что превратились в обособленную ветвь человечества. Правда, они не отгораживались от не столь продвинутых собратьев по расе и исправно снабжали их всякими полезными устройствами и приспособлениями. Причём снабжали бесплатно или почти бесплатно. Злые языки говорили, что технологисты это делают примерно это из тех же соображений, из которых домохозяйки отдают нищим ношеное бельё — «самим ни к чему, а выбрасывать жалко» — но их никто не слушал: слишком уж хороши были новые штучки. В частности, необходимость работать исчезла навсегда: все мыслимые и немыслимые работы выполняли разнообразные технические устройства.

Когда до оставшихся на Земле окончательно дошло, где именно намазано мёдом, единому человечеству наступили кранты. На старой планете, неторопливо плывущей через Галактику, остались жалкие остатки некогда великой расы, в основном религиозные фанатики, по каким-либо причинам считающие хронотехнологии греховными и небогоугодными. Все остальные просто разбежались.

Больше всего от этого выиграло искусство.

Жизнь во временных кольцах была практически лишена заметных неудобств. Одно время ходили слухи о «петлях-тюрьмах», в которых царили тоталитарные режимы и происходили всякие ужасы. Технологисты, когда до них эти слухи дошли, сильно обеспокоились — и создали какую-то штуковину, действующую во всех мирах и гарантирующую мгновенный выход из любого мира для каждого человека по одному только его желанию. Если кому-то что-то не нравилось, он мог в любой момент оставить недостаточно гостеприимное место, перейти в какой-нибудь открытый для посещения мир, или создать свой, осуществив тем самым вековую мечту о «другом глобусе». В одном из продвинутых миров изобрели способ искусственного выращивания человеческой плоти, после чего производство потомства превратилось в несложное и приятное занятие: соответствующая аппаратура могла вырастить организм с нужной генетической картой и нужного возраста. Преступность практически исчезла, как за исчезновением материальной нужды, так и всеобщего размежевания всех со всеми. Труд перестал быть необходимостью. Даже смерть, эта вечная спутница человечества, была укрощена: бессмертия так и не изобрели, зато продвинутые миры построили системы искусственного интеллекта, которые позволяли скачивать на себя содержимое сознания и потом делать с ним всё что угодно… В общем, дефицит острых ощущений обострился до предела.

Естественно, зрелища снова стали пользоваться повышенным спросом. Старая добрая экономика, чуть было не отдавшая концы после наступления материального изобилия, вздохнула и осторожно задышала: снова появился редкий товар. И спрос на него всё увеличивался.

Дементий к тому времени стал законченным нелюдимом и мизантропом. Владелец нескольких шикарных миров, он, по слухам, проводил большую часть времени в кинозале, просматривая свои старые фильмы и ища в них огрехи. Впрочем, то были именно слухи: с людьми он просто перестал общаться совсем. Единственными живыми существами, присутствие которых он ещё как-то терпел возле себя, были кошка и собака. Точнее, котофейня и собачайник: это были генно-модифицированные зверьки, специально выведенные для приготовления кофе и чая. Таким способом Пенсов разом удовлетворял обе оставшиеся у него потребности — в обществе бессловесных тварей и в любимых напитках: Дементий относился к редкой породе кофеманов-чаелюбов, причём одинаково тонко разбирался и в кофе и в чае. Некоторые, впрочем, поговаривали, что не только чай он там пил, но такое рассказывают про всех сколько-нибудь известных людей…

Однако общее возрождение искусств не оставило равнодушным даже его. Пенсов вознамерился вернуть интерес публики к классическому кино — не ко всяким там гала, видеокараоке или нейростимуляции, а к старым добрым движущимся картинкам, безо всякой интерактивности, участия зрителя и прочих приблуд.

Новый его проект, как обычно, интриговал. Мастер взялся за экранизацию романа, написанного ещё в доисторические времена его отцом. Конечно, текст романа был давным-давно утрачен, но скачать последовательность байтов из относительно недалёкого прошлого не составляло никакого труда. Впоследствии, на фоне успеха фильма, книжка стала крайне популярной в большинстве культурных миров.

И, как обычно, Пенсов использовал для съёмок новейшие технологии.

На сей раз он добыл в продвинутых мирах аппаратуру, позволяющую производить прямую проекцию режиссёрских образов на поверхность паравремени. По сути, создавалось маленькое хронокольцо, в котором происходили запланированные режиссёром события. Самым замечательным было то, что проецируемые образы могли обладать чувствами и эмоциями — с ними можно было работать «по Станиславскому». Такая штука обещала нечто вроде нового возвращения к документальности и психологизму после господства голой цифры — а потому Пенсов просто не мог пройти мимо неё. Правда, в последний момент технологисты начали бухтеть, что технология недоработана, но Дементий их бухтение пропустил мимо ушей.

Фильм был снят и разошёлся по всем мирам в неописуемом множестве копий. Зрелище, конечно, было тем ещё: благодарный сын тщательно воспроизвёл отцовский сценарий, да ещё щедро присыпал перца от себя. Однако, мастерство режиссёра завораживало. На эффект работало буквально всё, включая оборванный финал: если Пенсов-старший в своей книжке, проведя героиню через мытарства, достойные десадовской Жюстины, в конце всё-таки даровал ей нечто вроде хэппи-энда, то фильм Пенсова-младшего обрывался посреди жуткой и гротескной сцены, причём на самом пике действия. Критики дружно объявили этот финальный обрыв самым элегантным жестом в истории видеоискусства.

Этим фильмом Пенсов подвёл под своим творчеством финальную черту.

Как именно провёл Дементий последние годы жизни, не знал никто: он вернулся к прежнему затворничеству. Тем более, жизни не много-то и оставалось: он был уже глубоким стариком, пожившим в самых разных временах, и биологический его возраст зашкаливал за все мыслимые пределы. От дальнейшего продления жизни он отказался, предпочтя другой вариант — превращение в искусственный интеллект.

Но даже в посмертном существовании Пенсов оказался способен на экстравагантный жест.

В один прекрасный момент — в разных мирах разный — стало известно, что всемирно известный Дементий Пенсов, с некоторых пор существующий в электронном виде, разделил своё сознание на две части. Этим двум частям он официально завещал всё своё имущество, капиталы, авторские права и прочие активы, аккуратно поделенные пополам. Последним, самым интересным обстоятельством, было то, что он навсегда закрыл этим частями возможность когда бы то ни было в будущем сливаться снова, а также принимать человеческий облик — соответствующие запреты были внесены в базовый код новообразованных искусственных интеллектов. Похоже, вредный старик и в самом деле не любил людей и не желал иметь с ними ничего общего даже после фактического распада собственной личности.

Обе части разделённого интеллекта выбрали себе личины зверьков, которые когда-то радовали покойного натуральным чайком и органическим кофеем.

*[править]

— Вот такие дела, папа, — вздохнул Дем.

Лёгкий ветерок колыхал золотые пряди травы. Солнце клонилось к западу, в воздухе посвежело.

Профессор, несколько осоловев от водки и чистого морского воздуха, машинально крутил в руках пустую стопку, прикидывая, стоит ли начинать вторую бутылку. Первая была пуста: похоже, Дем успел её закончить.

Новая информация оседала у Пенсова в голове, как пена в пивной кружке, оставляя следы на стенках.

— Так-так-так. Прошлое неизменяемо. Значит, домой я не вернусь, — наконец, сказал Андрей Валентинович.

— Папа, а тебе оно надо? Тебе и жить-то там осталось совсем ничего, — терпеливо сказал Дем.

Пенсов-старший зажмурился и честно попытался вспомнить что-нибудь хорошее из прошлой жизни. Хорошего сколько-то набралось, но всё оно заканчивалось где-то в девяностом. Дальше был отъезд жены, распад страны, расхристанная харя Ельцина в телевизоре, взлетающие ракетой цены, горящий «Белый Дом», польская косметика, унизительные поиски прокорма, «Арго-Речь», Хапузов.

— Ну ладно, — проворчал он. — Как-нибудь устроюсь. Но вот ты, скажи, Дёма — зачем тебе эта фигня с разрезанием надвое, с кошкой этой, собакой? Можно ж было не выё… не выёживаться?

— Папа, — вздохнул собачайник, — ну как тебе объяснить? Ты человек цельный. А Дементий был, честно сказать, довольно извращённым типом. Гениальным, конечно, не буду лукавить, но… Знаешь, что такое эта самая гениальность? Представь, что одна половина твоей натуры всю жизнь трахает другую. От этого рождаются всякие творческие идеи, которые потом надо ещё воспитывать, то есть доводить до ума… Ладно, всё это внутренняя кухня, не хочу об этом. Но этот вечный брейнфакинг в какой-то момент заёбывает, извини за выражение.

— Ну, если так… Ладно, налей этой своей гадости, — попросил профессор. — Хочу попробовать.

Дем аккуратно задрал лапку над стопкой, потом нацедил себе тоже.

Они чокнулись и выпили за встречу.

Жидкость оказалась похожей на граппу, но чище.

— Ну и вот, — собачайник вытянулся на столе, положив перед собой тощие лапки. — Заебало. К тому же в голове накопилось много всякой дряни, которая очень отравляла жизнь. А Дементию напоследок захотелось нормальной жизни, хотя бы после смерти. Логичное решение — из одного мерзкого хитровыебанного старикашки сделать двух простых хороших ребят. Или зверят, так даже лучше. Правда, он понимал, что потом меня снова потянет к своей второй половине. Отсюда и код.

— Но ведь потянуло же? — осведомился профессор.

— Ну, мы довольно долго друг от друга бегали, — признал пёсик. — Потом как-то снова сошлись. Теперь мы интеллектуальное сообщество. Центр, опять же, «Пендем». Зарабатываем кое-что. Конечно, того таланта, который был у настоящего Дементия, у нас больше нет. Мы попроще. Но мастерство-то не пропьёшь. Работаем, делаем кое-что. Когда-нибудь найдём способ сломать код и снова объединимся. Или просто будем вместе жить. Из Пен отличная девка выйдет, — мечтательно сказал он.

— Я правильно понял, что Пен получилась из той половины, которую трахали? — ехидно поинтересовался отец.

Дем заметно смутился.

— Ну, нельзя же всё понимать так однозначно, это же метафора, — наконец, сказал он. — Сейчас скорее она меня доёбывает… Достала своими капризами. То ей не так, сё не этак…

— Вот как? Достала? — белый кот прыгнул на стол, изогнулся, вытянул когтистую лапу и махнул ей прямо перед носом собаки. Дем едва успел отскочить.

— Ну вот я же и говорю, — обиженно сказал Дем. — Всё время такие выходки.

— Папа, не слушай его, — сказал Пен.

— Папа, не слушай её, — сказал Дем.

— Не смей называть меня в женском роде! — заорал кот.

— Дети, хватит ссориться, — сказал профессор. — Пен, сделай мне кофе.

— Водку пили, — недовольно повёл носом Пен, извлекая откуда-то чашку и садясь на неё.

Кофе был и в самом деле отменный.

— Что там Зина? — как бы между прочим поинтересовался Дем.

— Сейчас припрётся, — вздохнул кот. — Я уже не могу время держать, она в этом отношении круче…

— Вот же ведьма, — пёсик оскалился. — Свалилась на нашу голову… Я-то надеялся, что её не стало.

— А я всегда был уверен, что она где-то прячется, — сказал кот.

— Ты мне можешь этого не напоминать? — с тоской в голосе спросил пёс.

— Ты сам начал, — отбрил кот.

— Н-да, непросто вам было в одной голове, — резюмировал Пенсов. Он чувствовал, как водка начала действовать: навалилась, вяжет язык. — Ещё кофейку можно? — попросил он котофея.

— Вот вы где! — скандальный бабский визг прорезал воздух.

— Дем, подержи время! — крикнул кот.

Море вспыхнуло ультрамарином и погасло.

*[править]

Комната казалась большой — возможно, из-за отсутствия мебели. Белые, шершавые на вид стены поднимались неожиданно высоко: метров на десять, если не больше. Оттуда, из запотолочной темноты, свисала цепь, к которой была подвешена сложная бронзовая люстра, обросшая, как сосульками, мелким висучим хрусталём. Хрусталинки светились, вежливо отодвигая мрак на пристойное расстояние.

Пол был покрыт чёрно-белым клетчатым ковром, напоминающим огромную шахматную доску.

У окна стоял марокканский диван с резной спинкой — низкой, но всё-таки заслоняющей подоконник. Из окна открывался вид на соседний дом, типичную московскую пятиэтажку с застеклёнными лоджиями, возле которых синела набухшая вена газовой трубы. Над домом висело хмурое непонятное небо — то ли дождь, то ли сумерки, то ли просто скверный день.

Свечи на столе пылали ярко и печально, длинные языки пламени напоминали долгие цыганские песни.

— Уютненько… но депрессивно, — высказал своё мнение профессор.

Пен деликатно присел на полупустую чашку, доливая кофе.

— Ничего, что без сахара? — на всякий случай спросил котофейник. — Я могу.

— Ты же знаешь, я всегда без сахара, — раздражённо сказал профессор и тут же одумался: в конце концов, даже настоящий целый Дементий, прожив столь насыщенную жизнь, мог бы тридцать три раза забыть о бытовых привычках рано почившего родителя, а уж Дем и Пен тем более.

— Извини, папа, — кротко сказал кот. — Кстати, ты можешь называть меня в женском роде. Я же всё-таки того… девочка, — зверёк засмущался. — Анима дементьевская я!

— Кто-кто? — не понял Пенсов.

— Анима. Женская часть души. Она вообще-то у всех есть, у творческих людей она просто больше… Источник вдохновения…

— Муза, что-ли? — спросил профессор.

— Плохая из меня была муза, — сказала Пен тоном, напрашивающимся на возражения. — Но иногда у нас с Демом кое-что получалось, — добавила она, возражений не дождавшись.

— Муза… А чего ты мужика своего изводишь? — желчно сказал Пенсов, вспомнив жалобы Дема. — Называешь себя мужиком и вообще ведёшь себя как стерва? Это что, феминизм?

— Папа, ну как тебе объяснить… — Пен потёрла лапкой грустную мордочку. — Ближе Дёмки у меня никого нет. Но насчёт этих дел… Он хочет этого самого… личной жизни. А я с ним не могу. Ты, наверное, не поймёшь… Знаешь, когда мы были Дементием… первые фильмы он ещё с актёрами снимал. Так вот, его в глаза звали Мейерхольдом, а за глаза — Карабасом. Он с людьми как с куклами обращался. Даже хуже, как с пластилином. В этом весь Дем. Ты не думай, что он такой хороший парень. Я-то знаю.

— Объясни мне всё-таки про Зину, — суше, чем хотел, сказал Пенсов.

— Ох, — вздохнула Пен, — ну вот я так и знала, что ты не поймёшь. Мужская солидарность. Если баба не даёт, значит, она стервь, а что она при этом говорит — так всё врёт… Ты ведь так на самом деле думаешь… Ну нет любви! Понимаешь — любви нет! Я бы и рада, он ведь на самом деле хороший… Перегорело… Думала, пройдёт… сойдёмся… как-нибудь стерпится-слюбится… Нет, ничего… А без любви я не могу.

— Про Зину, — перебил профессор.

Кошка сделала ещё одну чашечку кофе, на этот раз со сливками. Высунула острый розовый язычок, аккуратно полакала.

— Папа, мы никак не можем от неё избавиться.

*[править]

Перед тем, как начинать съёмки, Дементий специально консультировался у технологистов, насколько всё-таки реальными являются помещённые в паравремя персонажи и обладают ли они сознанием. Те заверили, что это всего лишь оболочки, проецируемые на время, так что они только кажутся живыми. По сути, они были куда более примитивными, чем даже самый простой искусственный интеллект. Они могли чувствовать и мыслить, но только теми чувствами и мыслями, которые входили в сценарий.

Кто же знал, что именно здесь и подстерегает засада?

Всё дело испортила предфинальная сцена в церкви, где несчастную главную героиню, Зину Вагину, и без того хлебнувшую всяческого лиха, собрался приносить в жертву Дьяволу её учитель и наставник старец Нектарий, оказавшийся тайным сатанистом. По сценарию, железная Зина в этот момент должна была сломаться. Запланированный Дементием набор эмоций включал отчаяние, ужас, боль (само собой), но главное — желание проснуться, освободиться от кошмара и оказаться в каком-нибудь другом месте.

Технологисты не врали, когда говорили, что персонажи не являются настоящими людьми. Они забыли о том, что их эмоции всё-таки были очень похожи на настоящие. Та самая пресловутая аппаратура, настроенная на помощь людям, оказавшимся в неприятной ситуации, уловила желание несчастного персонажа перейти в другой мир и его исполнила. Зина исчезла, а паравременное кольцо схлопнулось из-за фатальной поломки сценария.

Огорчённые технологисты разводил руками: никто не ожидал такого афронта. Что сталось с самой Зиной и куда она исчезла, было непонятно. Неясно было даже то, имеет ли она материальное тело или остаётся сгустком паравремени. Так или иначе, технологисты уверяли, что она жива — только вот где и в каком виде? Ответ могли бы дать эксперименты, но повторять такую штуку никому не хотелось.

Поэтому старенький Дементий трясся от злости, читая восторженные квохтанья поклонников насчёт «гениального финала». Он-то знал, как обстоят дела — и отчаянно боялся каких-нибудь неожиданных и неприятных последствий.

Как показала практика, опасения были обоснованными. Зина всё-таки выжила. Правда, лично Дементий Пенсов об этом так и не узнал — он совершил своё элегантное недосамоубийство раньше, чем она нашла дорогу в его мир.

После того, как Зину выбросило со съёмочной площадки, она сколько-то — точный счёт здесь был крайне затруднителен — пробарахталась в невесть каких временах, а может быть, даже в пространстве между временами, где о времени и говорить-то не приходится. Сама Зина, если верить ей, думала, что умерла и попала в ад, тёмный и скучный. Потом ей надоело там настолько, что она сумела-таки каким-то непонятным усилием прорваться в одно из населённых временных колец. Однако, пребывание в межвременном интервале пошло ей на пользу: примитивная схема доразвивалась до некоего подобия интеллекта.

С точки зрения обычного человека Зина Вагина была низкорослой рыжухой с большими сисярами и намечающимися проблемами с талией. С точки зрения темпоральной физики она представляла собой замкнутый фрагмент хронополя со сложной внутренней структурой. В мире хронотехники это давало ей немалую фору. Будучи по сути своей куском чистого времени, Зина была способна проникать в любые миры, в том числе закрытые, преодолевать любые материальные преграды, создавать по своей воле любые предметы и много чего ещё. Пределов своих способностей она и сама не знала, да её это и не интересовало. Самым полезным своим свойством, по зининым же словам, — рассказывая об этом, Пен брезгливо сморщила мордочку — она считала то, что отныне ей не грозил лишний вес: сколько бы она ни жрала, но не прибавляла в весе ни на кило. Правда, и избавиться от жировых складок на боках тоже не получалось: похудеть ей было тоже невозможно. Так же, как и вывести кровоподтёк на левой ягодице — след пинка отца Нектария. Зато все прочие повреждения её увесистой тушки моментально затягивались. Зину нельзя было пронять буквально ничем.

Попав из тоскливого межвременного ада в один из закрытых миров, Зина решила, что она-таки выслужила себе рай. И очень удивилась, когда немногочисленные местные жители ей объяснили, что это всего лишь один — и не самый роскошный — мир. Вагина, впрочем, исповедовала несложную мораль «дают — бери, бьют — беги». Так что лет десять она шлялась по всяким местам, включая те, куда её никто не звал. За это время она успела обзавестись тучей знакомств, перетрахаться с кем только можно и основательно всем надоесть.

В конце концов она узнала про «Кровавый Оргазм» и его посмотрела.

От тяжёлого шока её спасла только примитивность душевного устройства. Когда же до неё допёрло — скорее всего, не без посторонней помощи — что её жуткое и гадкое прошлое, которое она считала своей настоящей биографией, было просто-напросто чьим-то сценарием, она пришла в ярость. Особенно же достало её то, что, оказывается, невесть сколько людей смотрели на её мучения и веселились.

Пыхая злостью, Зина решила найти виновников безобразия и как-нибудь их наказать. Правда, по ходу дела выяснилось, что режиссёр, снявший фильм, вроде как помер. Но у него были наследники. С ними-то Зинка и решила разобраться по-свойски.

*[править]

— Когда она у нас впервые появилась, мы думали, ей чего-нибудь нужно, — рассказывала Пен. Вместо кофейной чашки у неё между лап стоял высокий бокал для хереса, а у профессора в пузатом коньячном бокале отлёживался «Croizet VSOP». — Мы уж ей и деньги предлагали, и всякое другое… Всё ей по барабану! Просто отравляет нам жизнь, сука неприятная.

— Как именно? — задал профессор риторический вопрос.

— По-бабски. Хамит, скандалит. Истории всякие рассказывает из жизни. Руки распускает.

— Бьёт? — уточнил Пенсов.

— Пыталась однажды Дема об стенку… Я ей рожу расцарапала, — довольно сказал Пен. — Правда, толку-то… На ней всё сразу заживает.

— А убить её как-нибудь можно? — на всякий случай решил выяснить Андрей Валентинович.

— Мы у технологистов пытались что-то выяснить, они говорят, что не знают такого способа, — уныло призналась Пен.

— Н-да. Напоминает «Солярис», — профессор почесал нос. — Там тоже была женщина, Хари… она всё приходила…

— Дементий в начале карьеры хотел сделать ремейк «Соляриса», — оживилась кошка, — сюжет был как раз для него. Не смог подобрать подходящую Хари, — сказала она почему-то злорадно.

— Ты, что-ли, помешала? — прищурился профессор.

— Ага, — Пен хищно облизнулась. — То есть не я, конечно, а та часть, которая была я… А та часть, которая была Демом, обиделась и женилась на этой дуре-китаянке. А я тогда Дементия на того американца соблазнила… Извини за подробности.

— Н-да, хорошо же вы уживались под одним черепом, — профессору подумалось, что избранный Дементием посмертный путь был ещё не самым худшим из возможных.

— Давай о Зине, — попросила Пен.

— Ну так ей что-то всё-таки надо? — профессор откинулся в кресле с коньяком в руке и рассеянно подумал, что депрессивный пейзаж ему, пожалуй, нравится больше, чем прихорошенный Маркони Бич.

— В том-то и дело, что ничего! — кошка от возмущения напрудила на скатерть маленькое кофейное пятнышко. Пенсов сделал вид, что ничего не заметил. — Она просто ходит к нам и хамит! Мы не можем работать, мы бегаем от неё по разным мирам, но она прётся за нами и скандалит! И ничего с ней не сделаешь! Её можно остановить только одним способом — тормознуть время. Но это же невозможно делать всегда! В общем, мы всё больше стараемся жить в электронном виде, внутрь компьютера она забраться пока не может. А если вдруг научится?

Профессор промолчал: он и в самом деле не знал, что сказать.

— Ещё пить с ней заставляет, — пожаловалась кошка. — Она мне Дема спаивает, сука!

— Дем и сам, по-моему, того… выпивает, — подумав, сказал Пенсов.

— А то я не знаю? Но хоть сам и в меру. А эта баба как припрётся, меня за шкирку хлоп, а Дема начинает изводить своей хернёй. Потом за бутылку берётся — наливай да пей. А куда денешься? Она в любой момент может прийти, она сквозь стены проходит, по времени как по паркету шляется. И зудит, зудит. Истории какие-то рассказывает. Как ей плохо живётся, да как Дёма перед ней виноват, что её такой нечастной сделал. Ну и про фильм — как её там в насиловали, били, про пиявок там разных, да что она при этом чувствовала… Как будто мы не знаем… Жопу голую показывает. С синяком. Представляешь?

— Ну хорошо. Но я-то чем могу помочь? — профессор обратил внимание, что в застеклённой лоджии за окном загорелся свет и задвигались тени.

— Папа, — проникновенно сказала кошка. — Ну пожалуйста, посоветуй что-нибудь. Ты же придумал эту Зину. Ты её знаешь, как никто. Должно же у неё быть какое-то уязвимое место.

— Я не эксперт по Зине, — попробовал защититься профессор. — Персонаж вообще не эквивалентен автору, особенно, э-э-э, в нашем случае. Честно говоря, я вообще старался не думать, что пишу — так лучше получалось. А последнюю книжку я вообще… сама знаешь, как она получилась. Да и вообще: фильм-то снимали вы! То есть целый Дементий… тьфу, как всё запущ… запутанно. Надо, кстати, как-нибудь посмотреть это ваше кинишко.

— Тебе не понравится, — быстро сказала Пен. — Тебе вообще всё дементьевское не должно нравится. Ты всегда был такой… традиционный. На все пуговицы застёгнутый.

— Если бы это было так, — решительно сказал Андрей Валентинович, — я бы не написал этот «Оргазм», будь он неладен… Хотя… — он замолчал и потёр нос. — Когда я помадой торговал, я каждый день такое слышал, по сравнению с чем вся эта лабуда — просто песенка про ёлочку.

— Ну да, понятно, — Пен села столбиком и принялась умываться. — На тебя вся эта пакость и должна была произвести именно такое впечатление… Кстати. А не было ли у Зины прототипа? Ну, может, какая-нибудь баба, которая рядом с тобой на лотке торговала?

Пенсов задумался, потом покачал головой.

— Да нет. У нас всё больше интеллигентные были. А над нами стояли кавказцы… ну, бандюки иногда приезжали… Нет, бабы не было. Да и не могло быть. Зина — это же откровенная фантастика, китч. Православная жена геолога с разноцветными сосками, занимающаяся расследованиями. Чисто вымышленный персонаж.

— Но откуда-то это всё взялось? Зачем-то ты ей сделал разные соски? — допытывалась кошка. — Наверное, это что-нибудь значило?

— За деньги я их сделал! — заорал разозлённый профессор. — Я писал халтуру! Писал за деньги идиотские детективчики!

— Папа, не кричи, пожалуйста, — кошка обиженно отвернулась.

— Извини, Пен, — Пенсов откинулся в кресле. — Давай рассуждать логически. Зину писал я, это правда. Допустим даже, что она в каком-то смысле плод подсознания… — эта мысль ему не понравилась, но он всё-таки продолжил, — моего подсознания, так сказать. Это нам ничем не поможет. Никаких реальных прототипов у неё нет, это я тебе точно говорю. Я о ней, на самом деле, ничего толком не знаю, — неожиданно признался он. — Ну и что, ну пусть я её написал. Дементия вот с младенчества помню, а что у него в голове — ведать не ведал.

— Ты не интересовался, — укорила его Пен. — Всегда держал на расстоянии. Даже не накричал ни разу.

— А что, надо было? — слегка удивился профессор. — Дёмка всегда был такой самостоятельный…

— Мне было надо, — Пен выделала слово «мне». — Мог бы и стукнуть. Зато потом погладил бы, — мечтательно сказала она.

Пенсову стало неловко.

— Э-э… Дементий всё-таки мальчик, — напомнил он. — Воспитание мальчиков должно быть строгим…

Пен посмотрела на Андрея Валентиновича с какой-то досадливой укоризной и ничего не сказала.

— Так про Зину, — продолжил Пенсов. — Она, значит, она к вам пристаёт… пристаёт… — в голове крутилась какая-то мысль, но ухватить её профессор никак не мог. — Жопу показывает… Н-да… Кто его знает, что оно всё это значит. Она ведь, строго говоря, даже не человек…

— Сука она, — ощерилась Пен.

— Не человек… Но баба-то она уж точно, — мыслишка всё вертелась, не давалась. — Эх, беда… Замуж бы её выдать, что-ли, — брякнул профессор.

И тут же осёкся: в комнате повисла какая-то нехорошая тишина. Такая стоит после пролетевшей мимо пули.

— Я что-то не то сказал? — недоумённо спросил Пенсов, чувствуя, что и в самом деле сказал что-то не то.

Пен упорно молчала.

— Пен, я ничего не понимаю, — раздражённо сказал Андрей Валентинович.

Кошка встала и демонстративно повернулась к нему спиной.

*[править]

— Расселись тут! Хватит уже! Побегали! — бушевала Зина. Она только что появилась в мире Пен и была настроена воинственно. Воинственность подкреплялась откуда-то взявшейся бутылкой спирта «Royal», которую Зина держала в левой руке и размахивала ею, как знаменем. У профессора мелькнула ненужная мысль, откуда Зина вообще знает про эту дрянь. Тут же со стыдом он вспомнил, что однажды заставил её пить чистый «Ройял» без закуси — кажется, в «Камасутре для гранатомёта».

Хуже было то, что в правой руке у Зины болтался крепко тиснутый за шкирман Дем. Пёсик вырывался и пытался укусить Зину за руку, но та держала его крепко.

— Ну чё, зассал, дедок? — развалила хабалистую пасть Зинаида. — Это ты, значит, про меня сочинил всякое говнище?

— Сама ты говнище, Зина, — спокойно заявил профессор.

— Ч-чё бля? — взвилась Вагина, от неожиданности отпуская Дема. Тот, злобно тявкнув, тут же исчез. — Ты на кого хвост подымаешь, выпердыш?

— Рот закрой, я тебе сказал, — Пенсов попытался добавить в голос уверенности, которую не чувствовал. — Или я рассержусь.

— Ой ты ёпта! — Зина скривила рожу. — Он рассердится! Чё ты мне сделаешь, перхоть подзалупная? Усраться мож…

— Я сказал: рот закрой и слушай. — На сей раз Пенсов и в самом деле рассердился. — Пен, выйди на минуточку, — сказал он зарёванной кошке. — У нас тут с этой дамочкой разговор.

Пен кинула на профессора сомневающийся взгляд и исчезла.

— Ты, дедок, чтой-то не понял, — Зина нависла над столиком, тряся обильными телесами. — Я всё могу, я Терминатор бля! Тебя, вонючку, раздавить мне как нехуй делать. Или весь этот мир в патоку шлёпнуть! А со мной вы ничё не сделаете, я бля резиновая…

— Так валяй, — предложил Пенсов. — У тебя же страшная мстя? Прибей всех, кто тебя сделал, сучка. Отомсти и забудь. Мы даже бегать от тебя не станем. Я, например, не стану.

— Я бля добрая, — с ненавистью сказала Зина.

— С матом завязывай, — строго сказал Андрей Валентинович. — Дем этого не любит. За шкирку ты его тоже таскать не будешь. Никогда.

Зина попятилась и села на попу. Хорошо, что под ней оказался марокканский диван: обиженно бумкнув, он принял на себя груз зининого гузна.

Бокастая бутылка со спиртом ткнулась в ковёр и так осталась.

— Так-то лучше, — удовлетворённо сказал профессор. — Ты ведёшь себя как последняя дура. Ты хоть это понимаешь?

— Ну дура я, — согласилась Зина с подозрительной готовностью.

— Ты давно могла бы убить Дема и Пен, если бы хотела. Может быть, даже стереть их электронную копию, — рассуждал профессор. — Но ты именно что ходишь и пристаёшь к ним. Пристаёшь. Надо было сразу догадаться.

— Вот кого бы я убила, так это Пенку, — Зина скрипнула зубами. — Сволота, кошатина зас…

— Не материться, — на всякий случай сказал профессор. — Ладно, продолжим. Ты понимаешь, что избрала не самую лучшую тактику? Теперь у тебя практически нет шансов. Насколько я помню своего сына, он не терпит хамства. Во всяком случае, чужого.

— Он культурный, — захныкала Зина, — а я простая. Вы с Дементием из меня совсем дуру сделали… Да я сама знаю… Кто он и кто я…

— Не смей называть себя дурой! — профессор обозначил лицом недовольство. — У меня в детективах ты выпутывалась из всяких сложных ситуаций, а это требует сообразительности. И вообще, по-настоящему умный человек не способен описать внутренний мир дурака. Значит, ты не дура. С культуркой у тебя, конечно, проблемы — что есть, то есть… А вообще, как тебя угораздило запасть на Дема? Он же, э-э-э, собака?

— Все вы кобели, — некстати помянула Зина главный женский символ веры. — А Дем — гений самый настоящий. Я потом все его фильмы пересмотрела. И читала про него… Ну и вообще… Вот.

— Дем — это только половина Дементия, — напомнил Пенсов.

— Ну так и отлично! — удивилась Зина. — Полный-то Дементий вообще полупидором был, — она брезгливо дёрнула плечами, отчего сиськи заходили ходуном, — а я баба честная.

— Тогда зачем ты хамишь и буянишь? — спросил профессор.

— А чего она… — Зина утёрлась рукавом. — Я когда первый раз к ним пришла, я же просто поговорить хотела! Познакомиться и всё такое прочее. Тортик принесла. А эта Пен… она меня просто с говном смешала… отвалила мне, короче, бздянок по полной программе. А я по натуре баба горячая, ах так, говорю… Вот так всё и началось. Дем теперь меня, небось, презирает…

— Что ж, за дело, — заметил Пенсов.

— Папаша, — хныкнула Зина, — ну вот ты скажи, как мне быть? Я бы пообтесалась, культурки поднабралась… Всё бля для него сделаю, всё! Но эта прошмандовка его в жисть от себя не отпустит! А сама, между прочим, с ним не ебётся. Сама не ам и другим не дам.

— Материться кончай, — напомнил Андрей Валентинович. — И не смей называть Пен прошмандовкой.

— Ненавижу суку, — заистерила Зина, — ненавижу, убила бы, своими руками бы убила, если бы не Дем…

— Кстати, — припомнил профессор. — Дем никогда не сможет принять человеческий облик. Это встроено в код. Он останется собакой…

— Ну и пусть, — хлюпала носом Вагина, — я с собачкой тоже была, очень даже неплохо, это ж не опарыши…

Профессор в очередной раз подумал, что никогда в жизни не станет читать «Кровавый Оргазм».

— А код… что код… — продолжала хлюпать Зина, — схожу в тот момент, когда Дементий надвое делился, закопирую, сломаю… делов-то…

— Скопирую, — машинально поправил Пенсов. — Никак не могу привыкнуть, что такие вещи возможны. Как ты это делаешь?

— Да хули, — Зина подобрала безымянным пальцем некстати выкатившуюся слезу и вытерла её о диван, — просто делаю, и всё тут. Папаша, так ты мне скажи — у меня шансы есть? Ну, насчёт Дема. Он парень непростой.

— Если приведёшь себя в порядок, научишься нормально говорить и вести себя как приличная женщина, а не как базарная торговка, получишь образование, сравнимое с Деминым… ничего не могу гарантировать, конечно…

— Не проблема, — отмахнулась Зина, — это я мигом…

Пенсов посмотрел на неё с сомнением.

— Знаю один технологический мирок, там время в пять тыщ раз быстрее нашего шарашит, я бы там пожила, сколько нужно, собой занялась бы, — стала объяснять Вагина.

— А зачем? Оставь ты их в покое на какое-то время. Заодно и неприятные впечатления забудутся, — посоветовал профессор.

— Чтоб я Дема вдвоём с этой сукой оставила? Да она его снова оплетёт, запутает! — взвилась Вагина.

— Не смей называть Пен сукой. К тому же они с Демом всю жизнь составляли одного человека, — добавил Андрей Валентинович.

— И хватит! — Зина вызывающе тряхнула грудями. — Это вообще-то называется… когда брат с сестрой…

— Инцест, — помог Пенсов. — В чём-то ты права. И тем не менее. Прекрати изводить моего сына и уберись куда-нибудь хотя бы на время. А с Пен я сам поговорю. Разберёмся.

— Папаша, только без пиз… — угрожающе начала Зина.

— Материться кончай! — заорал профессор. — Чтоб я больше от тебя мата не слышал! Ладно, иди, — разрешил он. — Займись чем-нибудь полезным. Мне надо с ребятами поговорить. И не называй меня папашей.

— А как же? — удивилась Зина. — Это ж ты меня придумал. Типа отец.

— Строго говоря, твой отец — Дементий Пенсов. А то, что ты планируешь — это, кстати, тоже инцест.

— А мне по… — Зина вовремя сглотнула словечко, — всё равно, как это называется.

*[править]

Пен была суха и холодна.

— Поговорили? — осведомилась она ледяным тоном, устраиваясь на столе на максимальной дистанции от Пенсова.

— Поговорили, — согласился тот, делая вид, что не замечает кошачьих манёвров. — Кажется, нашли некоторое взаимопонимание. В частности, я выяснил…

— Эта женщина — мерзкая лгунья, — кошачьи глаза заискрились от злости. — Я не знаю, что она говорила, но…

— Всё ты знаешь. Ты подслушивала, — без тени сомнения сказал Андрей Валентинович.

— Я нахожусь в своём мире, — заявила кошка, — и имею право делать в нём всё, что захочу. В отличие от этой шмары в розовых штанах.

— Так это правда, что скандалить с Зиной начала ты?

— Я не намерена это обсуждать в таком тоне, — отрезала Пен.

— Скажи мне только одно, — попросил профессор. — Ты сама сказала, что Дем тебе не нужен… в смысле, как мужчина.

— Дем мой! — выпрямилась Пен во весь свой невеликий рост. — Я его не отдам. Никому. Никогда. Ни за что, — она шмыгнула розовым носиком и заплакала. — Потому что… кроме него… я никому не нужна…

Профессор растерялся.

— Ну что ты, что ты, — начал он бормотать какую-то чушь, — тебя все любят…

— Кто все?! — взвизгнула кошка. — Даже ты… ни разу… не погладил…

— Но это же неприлично! — ляпнул Пенсов.

Кошка спрыгнула со стола и исчезла под ним.

Профессор почувствовал, как что-то мягкое и тёплое трётся о ногу.

— Вот, — сказала Пен, вылезая из-под стола. — И не смей меня гонять, слышишь?

— Но как же, как же… — лепетал Пенсов, неловко опускаясь на колени и беря кошку на руки.

Пен дотянулась до его лица и лизнула его губы острым язычком.

— Ты же меня совсем не знаешь, — профессор чувствовал, что он несёт какую-то чушь чушь, но остановиться не мог. — Я старый. Со мной неинтересно…

— Папа, я любила тебя всю жизнь, — сказала Пен.

— Код этот дурацкий! — в отчаянии закричал профессор. — Ты же кошка!

Пен вырвалась из его объятий и упала на пол. Колыхнулся воздух.

С пола встала тоненькая блондинка с огромными зелёными глазами. Одежды на ней не было.

Взгляд профессора сам собой приклеился к маленьким упругим грудкам.

— Код этот дурацкий, — сказала девушка, — я давно сломала. А Дему не говорила, чтобы не приставал.

Пенсов сделал последнюю попытку.

— Но ты же моя дочь! — прошептал он, пытаясь сделать шаг назад. Ноги не слушались.

— Папа, ты спятил, — нежно сказала Пен, обнимая его и подталкивая к дивану. — У тебя всю жизнь был сын.

*[править]

— И всё-таки, — сказал Пенсов через три часа, — не называй меня «папой».

— Папа, я всегда буду называть тебя папой, — сообщила Пен, прижимаясь к его голому предплечью.

— Почему? — вяло поинтересовался Пенсов.

— Потому что мне так нравится, — логично объяснила Пен.

— Знаешь, дочка, ты невыносима, — вздохнул профессор.

— Никогда не называй меня дочкой, — потребовала Пен.

— Почему? — снова спросил Пенсов.

— Потому что мне это не нравится, — столь же логично объяснила Пен. — Папа с дочкой — это какой-то инцест. Фу, гадость. Кстати, я намерена взять фамилию Дементьева.

Они лежали на диване, кое-как прикрытые профессорским халатом. Халат медленно сползал на пол.

— А просто папа — это ничего? — пробормотал профессор, борясь с дремотой.

— Папа, ты засыпаешь, — Пен извернулась и легонько куснула его за плечо. — Между прочим, ты лежишь в постели с прекрасной юной девушкой. И спишь. Не стыдно?

— Старенький я уже, — проворчал Пенсов. — Я этого знаешь сколько лет не делал?

— Могу себе представить, — последовал ещё один лёгкий укус. — Придётся мне заняться твоим здоровьем. Не переживай, папа, лет триста ты ещё протянешь без серьёзного вмешательства. Дай ухо.

— Ой, — только и сказал Пенсов, когда маленькие острые зубки прокусили мочку.

— А вот и не больно, — Пен провела пальцем по профессорскому носу. — Зато теперь будешь пободрее.

— Эти ваши хитрые штучки, — Пенсов и в самом деле почувствовал, что дремота куда-то испаряется, усталость исчезает, а интересы смещаются в область ниже поясницы.

— Нет-нет-нет, — Пен чуть отодвинулась, насколько позволял диван. — Не сразу. Надо же тебя помучить.

— За что? — спросил профессор, борясь с подступившим желанием накинуться на Пен как лев на овцу.

— За то, что ты всю жизнь не обращал на меня внимания, — заявила нахалка.

— Но тебя же не было! — возмутился Пенсов.

— Это не оправдание! И ещё ты подмышки не бреешь. От тебя как от козла несёт.

— Хм, — Пенсов кое-что вспомнил, — не то чтобы у меня было много женщин…

Пен напряглась всем телом.

— … но не помню ни одной, у которой главное женское место пахнет кофе, — закончил профессор, безуспешно пытаясь дотянуться до этого самого места.

— Тебе не нравится? — последнее Пен произнесла с едва заметной ноткой беспокойства. — Я могу убрать кофе.

— Нет-нет, оставь, пожалуйста… Просто теперь у меня будет вставать от одного вида кофейной чашки, — неуклюже пошутил Пенсов.

— Вот ещё, — фыркнула девушка. — Вообще, я обиделась. — Она чуть приподнялась, делая вид, что переворачивается на другой бок.

— И на что же ты обиделась? — профессор чуть помог ей перевернуться.

— А ты сам подумай, — надула губки Пен.

— Наверное, на то, что я слушаю твою болтовню, а не занимаюсь тобой, — догадался профессор и попробовал исправить оплошность.

— Ой! Ну подожди! Я так не хочу! Дай я сама! — халат упал на пол, и торжествующая Пен вскарабкалась на торс Пенсова.

— Я не помешала? — прозвучал исполненный холодной иронии женский голос.

— Зина, уберись! — зарычал Андрей Валентинович..

Пен издала нечленораздельный возмущённый вопль и попыталась ухватить упавший халат, но не дотянулась.

— Простите, но я имею на это право. Я всего лишь хотела дать вам понять, что чувствует женщина, которую разглядывают в подобные моменты. Если учесть, что здесь находится половина режиссёра известного фильма с моим участием…

— Зина, ну что это такое? — возмущённо просипел профессор. — Если у тебя что-то срочное, дай нам одеться и потом заходи.

— Можно обойтись и без формальностей. Все свои, не так ли? — из воздуха выступила фигура невысокой женщины с холёным лицом, одетой во что-то серо-серебристое и чрезвычайно элегантное. Искрящиеся золотом волосы были уложены в какую-то сложную причёску. Безупречные линии бюста подчёркивала скромная бриллиантовая брошь.

Женщины повела рукой. Появилось кресло, тоже серо-серебристое. Зинаида устроилась в нём с непринуждённой грацией опытной светской львицы.

Профессор тем временем успел высвободиться из объятий Пен и даже натянуть на себя халат. Пен демонстративно закуталась в невесть откуда взявшуюся простыню.

— Ну и зараза же ты, Зина, — вздохнул профессор.

— Андрей Валентинович, прошу простить мне эту маленькую месть, но ваша новая подруга её заслужила¸ — Вагина смерила Пен взглядом, каким смотрит мясник на разделываемую тушу. — Хотя с какой-то точки зрения я должна быть ей благодарна. Как и вам, профессор, — она слегка наклонила голову. — Мне и в самом деле не хватало элементарнейшего образования и воспитания. Но последние полвека в технологических мирах, кажется, пошли мне на пользу. Я многое узнала, и, смею надеяться, многое поняла. Но ничего не забыла, — Вагина чуть-чуть подчеркнула голосом последние слова.

— А как у тебя с Де… — начал было профессор.

— О, я как раз по этому поводу, — Зинаида чуть приподняла краешки губ, обозначая приглашающую улыбку. — Мы с Демом просим вас посетить наш скромный совместный ужин. Я слепила один забавный мирок, и Дем заинтересовался. Как выяснилось, наши вкусы в этой области очень близки. Может быть, я даже сделаю ему предложение о творческом сотрудничестве. Надеюсь, — Вагина сделала едва заметную паузу, — вы поможете ему принять правильное решение. Насколько я понимаю, это в ваших же интересах.

— Как всё это мило, — вздохнул профессор, завязывая пояс халата. — Я спутался с половиной собственного сына, а на другую половину претендует незаконное порождение моего пьяного бреда. Сон разума рождает чудовищ. Ладно, на ужин придём. Вот только с делами закончим.

— О да, понимаю. Не смею мешать вашим высокоинтеллектуальным занятиям. Встретимся в мире Маркони-Бич через пять часов по вашему времени, о’кей? Да, кстати. Я освободила Дема от этого отвратительного собачьего облика, и теперь он снова человек. Странно, что вы, Пен, не потрудились этого сделать раньше, — последовал ещё один убийственный взгляд. — Вы ведь, насколько я вижу, знали код?

— Зина, — широко улыбнулась Пен, — хочешь кофе?