Константин Крылов:Покаяние

Материал из свободной русской энциклопедии «Традиция»
Перейти к: навигация, поиск

Покаяние



Автор:
Константин Крылов



Содержание

Дата публикации:
25 июля и 1 августа  2003



Серия:
Критика нечистого разума




Предмет:
Покаяние
О тексте:
Опубликовано в «Русском Журнале» в двух выпусках под общим названием «Критика нечистого разума. Вып 2. О покаянии».

В темные годы застоя, когда приличный человек не мог поговорить с другим приличным человеком, иначе как накрыв телефон подушкой, в либеральных кругах было в ходу ругательство «павлик морозов». Означало оно не столько «преступного сына», сколько именно доносчика и стукача: осуждалось именно «сотрудничество с властями». К нарушению заповеди «чти отца своего и мать свою» либералы-образованцы относились куда более прохладно: у многих были свои проблемы с родителями, да и вообще патриархальные ценности в этой среде не котировались.

Тем не менее в ситуации спора с оппонентом (обычно каким-нибудь наивным советским патриотом — тогда такие тоже попадались ветхозаветный аргумент «на отца руку поднял!» тоже доставался из кармана: "а чего хорошего вы ждете от власти, канонизировавшей выродка, предавшего отца своего. Чувствовалось, конечно, что и «выродок», и патетическое «отца!» — не столько боль сердца, сколько товар на вынос, а точнее сказать — обращение к ценностям противника с целью манипуляции ими. «Вы там что-то про Отечество, про предков лепечете? Так нате ж вам: щенок папулькинда своего того-с, с кашей съел, а Отечество ваше поганое его за это в святцы вписало. Что возразить имеете-с?» Возразить было как бы и нечего: советская власть и правда выглядела в этой ситуации нехорошо.

Истинное же отношение образованщины к «предкам» проявилось много позже, когда Горбачев только начал ковать свое железо. Первый и главный перестроечный фильм, снятый культовым грузинским режиссером, был настоящей манифестацией эдипова комплекса — его герой, прозрев всю мерзость отца своего, выкидывает его труп из могилы[1]. Фильм имел успех оглушительный в прямом смысле слова: на первых показах было принято аплодировать.

Называлось кино сообразно своему месседжу: «Покаяние».

1[править]

Любая крупная дележка предполагает, что прежде всего прочего делятся вершки и корешки, то есть прибыли и издержки. Тотальная приватизации всегда идет по формуле приватизация прибылей — социализация издержек. Это значит, что все сладкое присваивают себе «эффективные собственники» (или как они там называются на очередном историческом этапе), а все горькое, кислое и соленое всучается обществу и государству — которые, в свою очередь, перепихивают эти дары друг другу, пытаясь сбросить с себя хотя бы часть непонятно откуда взявшегося груза. В результате народ и власть начинают тихо ненавидеть друг друга, обессиливаясь в этом взаимном перепихивании. При этом государство никак не может стряхнуть с себя гнетущие его долу «социальные обязательства», а народ нищает и вымирает от бескормицы — к вящему удовольствию «эффективного собственника».

Все это касается (причем в первую очередь) и самого главного рынка — рынка символической продукции. С самого начала радикальных реформ нашим будущим буржуйчикам был выписан моральный карт-бланш: либеральная пропаганда объявила абсолютно все их действия (начиная от банальной неуплаты налогов и кончая грабежами, убийствами и предательством Родины) нормальными и естественными для «эпохи первоначального накопления» — когда все в дыму и ничего не видно, то есть все дозволено. Однако, эта идеология абсолютной… нет, нет, не правоты, бери выше — невинности «эффективного собственника» — когда какой-нибудь очередной олигарх, получивший несметные сокровища каким-нибудь бесконечно омерзительным способом (таким, что о нем поведать стыдно даже сейчас, после отмены всей и всяческой морали: покажите олигарха, который способен внятно рассказать, откуда у него образовался первый миллион) — отнюдь не распространяется на всех. Индульгенции получили только избранные. Груз же вины отнюдь не аннулирован, нет — но аккуратно переложен на плечи лохов и терпил, то есть российского государства и русского народа.

Этот процесс — перманентное перераспределение кармы в пользу пузатеньких — является денотатом практически любого либерального рассуждения. Достаточно открыть любую приличную газету, чтобы прочесть о ленивом, бездарном, завистливом народе, неспособном сделать ничего полезного, с руками, растущими из жопы, терпеливо сносящего тиранство властей, но обуянного иррациональной ненавистью ко всему чистому и светлому (олицетворяемому крупными собственниками и либеральной интеллигенцией). Над этим народом растопырилась чернокрылая власть, бесконечно отвратительная в своей косности, бездарности, продажности, тиранстве, одержимости имперскими комплексами. При всем том два этих существа — власть и народ — пребывают в перманентном соединении: власть насилует «подлых людишек», но подлые людишки получают от этого извращенное удовольствие, и поэтому заслуживают только презрения[2].

При этом все чистое и светлое (то есть господ собственников и их верных личард из СМИ можно смело уподобить лотосу: они, как и он, плавают в грязи, но грязь к ним не пристает. Поэтому в ответ на любые обвинения в адрес сих избранных следует пожатие плеч и царственное «ну и что?» Да, уважаемые господа олигархи нарушали какие-то там законы. И что же теперь, судить их, что ли, по этим жалким, смешным «законам»?[3] Никакой закон не смеет посягать на носителей благодати: лица исторические, свершающие мистерию Первоначального Накопления[4], не подлежат человеческому суду. Если какие-то там законы и были нарушены — что ж, тем хуже для законов. То же самое касается и «людской молвы»: всякий, дурно думающий или говорящий дурное о заведомо невинных (Гусинском, Березовском, или вот как сейчас о Ходорковском), тем самым всего лишь свидетельствует о черноте своей собственной души, о собственной неизбранности-к-невиновности. «Где твой мильён, паря, чтобы гавкать на эффективного менеджера и его транспарентный до раскаленной белизны бузиннес?»

Кстати, не следует забывать, что разделение на имеющих-право-на-все и несущих-груз-вины состоялось до всего остального прочего — в том числе и до приватизации, «отпускания цен» и прочих подвигов младореформаторов. Задолго до разделения на богатых и бедных, на сильных и слабых, на допущенных к кассе и отогнанных от нее, российское общество было разделено на два класса: всегда невинных и во всем заранее виноватых.

Дальнейшие разделения следовали из этого изначального. Пробившиеся в невинные (то есть назначенные быть «эффективными собственниками» творили абсолютно все что хотели, а все их злодейства только умножали и без того огромную вину изначально-виновных. Последние играли незавидную роль «козла отпущения»: на их головы возлагалась мегатонны чужой кармы — после чего они торжественно изгонялись «в пустыню к Азазелю». Кстати сказать, один из самых знаменитых «библейских» образов перестроечной и постперестроечной публицистики — уподобление «выхода из совка» исходу евреев из Египта, с обязательной добавкой «следует водить народ по пустыне, пока не умрут все, рожденные в советском рабстве», — довольно-таки двусмыслен. В пустыню, как известно, изгоняли и козла, посвященного Дьяволу, на голову которого символически возлагались грехи евреев. «И положит Аарон на обоих козлов жребий: жребий один для Господа, а жребий другой — к Азазелу.» (16.8) Русский народ, водимый реформаторами по постсоветскому аду, похож скорее на несчастное животное, жертвуемое Сатане во искупление чужих грехов (в данном случае — приватизаторов и их присных), нежели на «избранное семя Израилево», чистое и святое by definition.

2[править]

Как уже было сказано, изначально-виноватых в России двое. Это российское государство и русский народ.

В чем виновато российское государство, объяснять никому не надо: оно по определению виновно во всем вообще, включая дурной климат, дороги и дураков. Но более всего оно виновато в том, что недостаточно жестко обращается с народцем. Власть — потатчица: она развращает народ беромыми на ся «социальными обязательствами», она народ учит, лечит, тем самым отучая его от самостоятельности, от самоуправления, от ответственности за свои действия, и вообще держит его в инфантильном состоянии. Ключевая фраза тут — «ответственность»: государство мешает взвалить на плечи народа полный груз вины. Ибо «ответственность» в устах либерала означает — признание своей вины и готовность отсидеть за это полный срок, от звонка до звонка.

Что касается вин русского народа, то они перманентны, как перманентная революция. Русские присвоили себе (огнем и мечём! — это, как известно, чисто русские изобретения) большие территории, на которых развели свинство. Русские безумно и жестоко угнетали всякие нации и народности, цивилизованные и не очень. Русские угрожали своими ракетами Свободному Миру. Русские создали имперскую, шовинистическую культуру, позаимствовав у презренной Византии гадкое самодержавие и уродливую кириллическую азбуку. Русские пьют водку, русские мужчины некрасивы и не способны удовлетворить женщину. Русские неритмичны, они не используют шампуни и плохо говорят по-английски. Etc, etc, etc.

Впрочем, на месте «etc» нельзя подставлять совсем уж что угодно: при всей противоречивости обвинений, возводимых на русских либералами, они все же структурированы. А именно: если власти обычно приписывают злую волю, неправильный выбор, то русский народ виновен скорее в «изначальной испорченности», вина является его свойством («прирожденная вина», наподобие первородного греха или врожденного уродства), но очень мало зависит от его воли. Напротив, все грехи русских в конечном итоге связаны с их рабским сознанием, то есть с отсутствием ярко выраженной индивидуальной и коллективной воли, которой столь щедро одарены народы почище.

Либералы даже способны поминать «волю народа» в позитивном контексте: например, события 1991 года они обычно характеризуют как «народ выбрал»[5].

Но это лишь одна сторона дела. От либеральной пропаганды еще можно было бы как-то отстроиться. Однако, русский, отшатывающийся от телеэкрана с Шендеровичем, напрасно будет искать утешения у «своих» — почвенников, патриотов Империи, коммунистов.

Отношение патриотического крыла образованщины к вине русского народа заслуживает отдельного исследования. В целом оно обратно либеральному: патриоты, как правило, отрицают врожденные дурные качества русского народа — напротив, русские, в понимании патриотов, изначально хорошие люди. «Рабское сознание» русского народа они, как правило, признают, но относятся к нему позитивно: «добрый, тихий и незлобивый русский народ, доверчиво, как дитя, следующий за Государем и Церковью» — эта умилительная картинка вполне соответствует «патриотическому дискурсу». Зато строжайшему осуждению подвергаются все явления воли: например, революция, понимаемая как «выплеск низких страстей». «Народ похотел самовластвовать над собой, прельстившись». За сим следуют кары Божьи: коллективизация, голодомор, уничтожение целых классов общества. Но все это справедливо, ибо желание иметь свою волю «надо наказывать и не так». Аналогично понимается и 1991 год: «прельстившись, отступили». Впрочем, именно пассивность народа (слишком уж было заметно, что в тех событиях он был «ни при чем» является, в глазах патриотов, отчасти оправдывающим обстоятельством: если бы на стороне демократов выступила бы сколько-нибудь значительная часть населения, упрекам не было бы конца: «мы сами заслужили все то, что с нами происходит».

Совершенно особое место в поддержании дискурса русской вины занимает позиция людей религиозных, в первую голову — православных. Как известно, сама РПЦ МП на эту тему предпочитает молчать: это грозное молчание, напоминающее молчание «рыбы Баскервилей» из известного анекдота, собственно, и составляет ее основной ресурс влияния. Официальная позиция Церкви сводится к тому, чтобы ничего не оглашать, но все время иметь нечто в виду (точнее, за пазухой). Зато не молчат люди «вне и внутри церковной ограды» — начиная от харизматических батюшек и кончая русскими интеллигентами, считающими нужным носить крестик на шее. Все они много и охотно рассуждают о винах русского народа — за прельщение протестантизмом, за желание материального благополучия, и главное — «за революцию» и ее квинтэссенцию — убийство Царя-Мученика[6]. То, что Николай Второй был убит несколько иным образом, чем, скажем, его французский коллега (где и в самом деле можно было говорить о каком-то участии народа в деле), никого не колышет: убийство царя является скорее эмблемой вины. Неважно даже, кто его убил — важно, что русские должны осознать это как свой грех, признать его, и непременно покаяться в нем. И только после принесения «полного покаяния» у русских появится моральное право «вообще чего-то хотеть». Впрочем, тут есть своя тонкость: признаком состоявшегося покаяния считается как раз полное избывание всяких желаний, кроме желания поскорее умереть. Русские будут виновны, пока будут хотеть жить; их простят только тогда, когда они перестанут алкать жизни.

3[править]

Итак, идеологема вины и покаяния имеет двух адресатов: невинных (то есть господствующих, «эффективных собственников») и виновных (то есть угнетенных, русских).

Само же это разделение, в конечном итоге, и создает легитимность современной российской власти как гаранта этого разделения. Власть позиционирует себя как справедливое наказание для русского народа, который «заслуживает свое правительство» и поэтому должен его терпеть[7].

Именно эта идея — власти-как-наказания — и удерживает в равновесии всю конструкцию РФ. Это позволяет властям черпать легитимность даже из самых гнусных своих деяний. «Вы все это заслужили, — говорит власть народу устами либералов, — все это по вашим грехам». Соответственно, для невиновных та же идеология является не только оправданием, но и стимулом идти еще дальше, лютовать еще более. Каждая невыплата зарплаты, каждая криминальная разборка, каждая мерзость, случающаяся в России, только укрепляет эту систему. «Ага, вы и это стерпели. Ну и дерьмо же вы. И заслуживаете еще худшего, вплоть до окончательного покаяния» — вот что говорят невинные виновным, затевая какую-нибудь «реформу ЖКХ».

Что касается русского народа[8], то проповедь покаяния поддерживает в нем то состояние, которое точнее всего можно определить словом обида.

4[править]

Что такое обида? Это совершенно особое чувство, отличающееся от ситуации простой вины, с одной стороны, и простой несправедливости, с другой.

Ситуация вины понятна: человек, совершивший нечто дурное по отношению к тем, которых он уважает и чью власть над собой признает справедливой и правильной[9], ощущает свою вину перед ними. С виной можно поступить трояким образом: искупить; выпросить прощение (или дождаться его); ее можно, наконец, забыть (или отрицать). Первое считается правильным решением, второе — приемлемым (и иногда удобным для обеих сторон), третье — позорным и недостойным. При этом, в принципе, все три пути не исключают друг друга: можно насколько-то искупить вину, в чем-то добиться прощения, а остаток запихнуть в дальний угол памяти и больше не трогать… Но здесь важно то, что «правильные» пути выхода из ситуации есть.

Противоположность вины — претерпевание несправедливости, оскорбленность. Это ситуация, когда другой виноват перед нами. На оскорбление можно ответить трояко: отомстить[10], простить и стерпеть. Как и в предыдущем случае, первое считается правильным решением, второе — приемлемым (и иногда удобным), третье — позорным. Опять же, все три пути не исключают друг друга. Но, как и в предыдущем случае, здесь важно, что правильный выход из ситуации существует, хотя бы теоретически.

Ситуация обиды — самая безысходная из всех возможных. Обида — это претерпевание несправедливого оскорбления от тех, которых ты уважаешь и чью власть над собой признаешь правильной и законной. Например, пьяный отец со всей дури бьет подвернувшегося под руку сынка. При этом сын любит отца, восхищается им, «хочет быть как папа», и так далее. Это делает отцовские побои особенно обидными.

Из ситуации обиды достойного выхода не существует. Обиду можно либо стерпеть, либо забыть — что, как мы уже видели в предыдущих случаях, является позорным и недостойным. К тому же и то, и другое разрушающим образом действует на сознание обиженного.

Первое — претерпевание обиды — предполагает, что обиженный своей обиды не забыл. Но само понимание того, что он «так и ходит обиженным», то есть находится в состоянии позорном и недостойным, понижает самооценку. Человек начинает все больше чувствовать себя ничтожеством и впадает в ничтожество. Но это парадоксальным образом примиряет его с обидой: ничтожество на то и ничтожество, что его можно обижать, ибо оно не заслуживает уважения. В конце концов устанавливается равновесие между самооценкой и совершенным действием. Сын, побитый отцом, начинает определять себя как «того, кого можно бить просто так», и начинает жить соответственно этому. Получая оплеухи от сверстников, он уже не обижается: он знает, что «так с ним можно».

С другой стороны, обиду можно забыть, вытеснить из памяти. Это путь в чем-то более конструктивный, потому что таким способом можно сохранить сколько-нибудь приемлемую самооценку. «Этого не было, я не хочу об этом думать» — иногда это вполне приемлемый ответ на предъявляемые реальностью вызовы[11]. Однако и здесь подстерегает ловушка: освоивший технику вытеснения легко уходит в вымышленный мир, в котором нет места не только обидам, но и неудачам, нерешенным проблемам и так далее. В результате такой человек тоже впадает в ничтожество, поскольку перестает обращать внимание на реальность. Когда его унижают, обирают, смеются над ним, он все это терпит — не как должное, но как неинтересное, не стоящее внимания — как что-то, о чем можно быстро забыть. Маниловское добродушие объясняется именно этим.

Эти два сценария имеют и свои крайние точки. Например, несправедливо наказанный может не только придумать себе вину, но и поставить себе в вину нечто невинное (например, придумать дополнительный запрет, который якобы был им нарушен), вспомнить какую-нибудь свою тайную вину (например, вообразить, что проницательный отец наказывает его за детский онанизм или «допущенную непочтительность в мыслях» [12]) и т. п. В конце концов, всегда есть традиционный выход в ничто: самоубийство. Лучше умереть, чем жить под тяжестью несправедливого наказания. Ибо мир, в котором такое возможно, не стоит того, чтобы в нем жить.

Точно так же вытесняющий память о несправедливом наказании может вытеснить ее куда дальше собственной памяти — например, «сорвав зло» на другом невиновном… Но в любом случае все эти выходы далеки от какого бы то ни было «достоинства».

Разумеется, все это предполагает, что ситуация обиды — очевидная невиновность обиженного и очевидный авторитет обижающего — не разрушается. Разрушить же ее можно двумя способами: либо все-таки признать свою вину, либо отринуть авторитет обидчика.

Интересно, что второе сделать обычно сложнее. Мальчику, которого стукнул отец, легче придумать, за что он был наказан, чем признать отца неправым (а в перспективе — потерять к нему всякое уважение). Потому что это признание разрушает его мир, изгоняет из него последний уют — а обижаемые и несчастные очень дорожат остатками уюта. Именно тот человек, который вечно терпит унижения, особенно нуждается в том, чтобы хоть где-то существовала справедливость, чтобы к нему хоть кто-то относился «по-человечески». И он будет цепляться за эту веру даже в том случае, когда факты ей очевидным образом противоречат. Утопающий, хватающийся за соломинку, никогда не признает ее соломинкой.

5[править]

В настоящее время русский народ живет в обстановке всеобщего презрения и ненависти к себе. Все народы мира, во всем остальном враждующие между собой, едины в одном — в своем отношении к русским. Это касается именно всех народов: русские попали в ситуацию коллективной травли, вселенского мальчика для битья, которого с гоготом гоняет по школьному коридору куражащаяся шпана[13]. Разумеется, у компании есть заводила (сильный Запад[14]), есть ближайшие прихлебатели и подпевалы (те же «новые независимые государства»), а кто-то не участвует или почти не участвует в развернувшейся травле[15]. Но при этом максимальные моральные травмы русским наносит их же собственная элита — или те, кого они считают[16] своей элитой. Воинствующая русофобия как национальная идеология РФ поддерживается прежде всего за счет внутренних ресурсов.

Ее стержнем является именно идеологема национальной вины — и, соответственно, покаяния как тотального признания этой вины и дальнейшей «жизни в муках» как справедливого ее искупления.

Каково должно быть это искупление, редко говорится прямо. Впрочем, нельзя сказать, что это «совсем непонятно»: на «языке покаяния» можно сформулировать утверждения и требования, которые иначе прозвучали бы чудовищно.

Разберем это на единственном, причем не самом вопиющем, примере. «Не последний в России человек» преспокойно говорит следующее:

Насколько можно судить по югу России, по Ставрополью, где я часто бываю, именно по русской его части — там живут злые люди. А злой человек не может владеть землей — от этого будет беда и ему, и всем. … Они злы, потому что не покаялись, не искупили своего прошлого…

Здесь важно то, что произносящий это человек абсолютно вменяем, причем не является коммунистом, и отнюдь не противник частной собственности, в том числе и земельной. Его утверждение состоит в том, что именно русским людям нельзя владеть землей, остальным же можно. «Нельзя» надо понимать буквально: русским следует запретить владение даже клочком болота (во избежание некоей «беды всем, и им в том числе»), а всю землю передать в руки других, более замечательных народов. То есть речь идет о самой обычной колониальной практике, когда у туземцев попросту отбирали территорию, отдавая ее поселенцам, а также малочисленным племенам, оказывавшим колонизаторам услуги. Но колонизаторы хотя бы не обосновывали свои претензии «виной чернокожих перед белыми людьми». Здесь же призыв к низведению русских до абсолютно бесправного положения обосновывается именно «высокими идеалами покаяния».

То же самое можно сказать обо всех прочих «покаянских» утверждениях. За каждым из них стоят вполне конкретные претензии, в совокупности составляющие утверждение: русские должны быть лишены всех прав, всей собственности, всей истории, всех надежд и стать вечным посмешищем и объектом издевательств всех народов мира. Всеобщее счастье человечества, таким образом, получает надежное основание: слезинку русского ребенка, точнее — океаны русских слез.

Безысходность ситуации состоит в том, что все эти вещи говорят народу люди, которых этот самый народ привык воспринимать как авторитетов. Это связано не столько с конкретными лицами, сколько с пиететом, до сих пор питаемым по отношению к «начальству словесному» — писателям, журналистам, телеведущим и прочим «говорящим людям». И когда все эти люди, прямо или косвенно, убеждают народ в том, что народ «плох», «виноват» и «испорчен», народ им все-таки верит. При этом собственное нечувствование реальной вины за собой, разумеется, ставится им же самим себе в дополнительную вину: «до чего же мы закоснели в своей испорченности».

Это сознание своей вины и «наказанности ни за что» — неопределимой, непонятной, разлитой в воздухе — и составляет содержание «духовной жизни русского народа» в конце XX — начале XXI веков. Для того чтобы это так и оставалось, в индустрию покаяния вкладываются все новые и новые средства. Собственно, это единственный вид массового духовного производства, который сейчас разрешен: индустрия вины и обиды, производство нежелания жить, провоцирование национального самоубийства как единственного выхода из безвыходного положения. Каковое и происходит: стремительное вымирание русского народа[17] стало главным фактором, определяющим новейшую историю России.

6[править]

В каком-то смысле нынешнее положение русского народа можно сравнить с положением арестованного, из которого выбивают показания. Для этого используются традиционные приемы — пытки, с одной стороны, и убеждение, с другой. После очередного «слоника» или «ласточки» русский народ сажается за стол, и добрый следак объясняет ему, что сотрудничеству со следствием альтернативы нет. «Пойми, даже вопрос так не стоит». И подпихивает ему бумажку, которую надо подписать — «и тогда все кончится».

Арестованный читает бумажку. Понимает, что по совокупности написанного он пойдет под расстрельную статью. И подписывать отказывается. Тогда в ход снова идут кулаки, дубинки, и прочие орудия дознания. И снова стол, и снова ласковый голос следака: «Мужик, пойми — или ты подписываешь, или ты отсюда не выходишь. Потом будет пресс-хата, там сидят злые ребята, они могут много чего с тобой сделать, ты же не хочешь этого? Подпиши, не парь нас, а то мы совсем рассердимся. У тебя что, здоровья много?»

При этом бедолага, попавший под ментовский каток, как назло, вырос в убеждении, что милицию и вообще начальство надо слушаться. И когда следак, так похожий на любимого «дядю Степу» из книжки Михалкова, ласково смотрит на него и говорит «вот здесь подпишись», это даже хуже, чем очередной удар по почкам.

Но единственный шанс, который у него остается, — не сотрудничать со следствием. Ничего не подписывать. Не признавать вину, которую ему клеят эти, в погонах…

Не говоря уж о том, что и погоны у них какие-то сомнительные.

Примечания[править]

  1. Разумеется, в пару к танатической была дана и эротическая, либидозная. Вторым главным перестроечным фильмом была «Маленькая Вера» — где впервые в истории советского кинематографа было продемонстрировано тщательно скрываемое коммунистами от народа таинство совокупления, а также показан краешек главного предмета коллективного вожделения — «Настоящий Розовый Гигиеничный Запад». Рассмотрение этой темы мы, с позволения читателя, отложим до другого раза.
  2. Этот важный поворот либеральной мысли — ненависть к насильнику и презрительное отвращение к его жертве — следует отметить особо. Одним из постоянных обвинений, адресуемых либеральными публицистами российским властям, является то, что они страшно далеки от народа и обращаются с ним как колонизаторы. Но те же самые авторы обычно утверждают, что народу власть, напротив, близка и даже приятна: народ мазохистски любит творимые ею бесчинства и только о них-то и мечтает. Это выводит на новый виток гнушения: теперь власть начинают презирать уже за то, что она имеет дело со столь гадкими подданными: «трахается с этакими уродцами». Народу же, в свою очередь, бесконечно напоминают, что он-де «достоин своего правительства»: этой квинтэссенцией мировой мудрости замыкается риторический круг.
  3. Из последних ламентаций на эту тему — известное письмо Березовского, написанное в стилистике «сколько можно повторять очевидные вещи». Несколько любопытных пассажей:
    Бессмысленно обсуждать, справедливо или нет была перераспределена государственная собственность. Конечно же, несправедливо. Передел собственности не бывает справедливым никогда.
    Интересно, что большевистский передел собственности вызывал и вызывает у либералов совсем другие чувства: здесь как раз имеет место обостренная чувствительность к справедливости и отсылки к «священному праву» частной собственности, к ее законности — в отличие от «советского воровства». Такая же чувствительность была предъявлена на раннем этапе перестройки, когда «привилегии партаппаратчиков» были постоянной темой обсуждений. Еще одно место:
    Каждому, (…) кто не спал в России на печке в течение 90-х годов ХХ века, может быть предъявлено обвинение в совершении преступления по той причине, что старые законы уже не работали, а новые еще не работали. Таковы последствия любой революции.
    Здесь характерна эта самая «печка»: воображаемый антагонист обвиняется в традиционном русском грехе — беспробудной лени, «лежанию на печи» и надежде на щуку. Не совершавший преступления («проспал, когда другие маму резали») тем самым виновен, и, напротив того, преступник занимался полезным делом. Преступление является лучшим оправданием, отсутствие же преступление есть пункт обвинения («…и на что ты после этого годен?»).
  4. Стоит рассмотреть ту версию, что «первоначальное накопление» и вообще «введение капитализма в России» воспринимается его адептами (не говорю — «осмысляется», тут речь идет о бессознательном) не в плане какого бы то ни было «строительства» (как это было у тех же большевиков), а в топосе сакральной жертвы (подразумевающей разрушение, причем разрушение самодостаточное, не предполагающее за собой ничего, кроме ожидания милости от богов, принимающих жертву). Это, в свою очередь, позволяет осмыслить «приватизацию» в качестве того, чем она и была на самом деле — то есть в качестве жертвоприношения, «гекатомбы». Соответственно, приватизаторы (то есть жрецы и в самом деле невинны — как невинен ацтекский жрец, вырывающий сердце пленнику.
  5. В смягченном варианте — «народ показал свое отношение к тому-то и тому-то». «Отношение» — это еще не воля, но личинка, зародыш ее. Как правило, «отношение» проявляется негативным образом: не «восстали», но «отказались поддерживать», или хотя бы «осудили действием». Что касается угодных либералам действий — то вот, к примеру, характерное в этом плане рассуждение либерального священника Якова Кротова, регулярно выступающего на радио «Свобода». Поводом послужило освящение храма в Екатеринбурге, посвященному Николаю II и его семье. Кротов ссылается именно на «народный ответ»:
    Строился храм на деньги номенклатуры, а народ — народ несколько раз поджигал стройку, растаскивал стройматериалы, в общем, высказывал свое отношение к империи всеми доступными средствами.
    Примерно в таком же тоне либералы перестроечных времен описывали, скажем, распространенное в советское время мелкое воровство на предприятиях: действие вроде бы и нехорошее, но «характеризующее отношение к так называемой социалистической собственности» (читай — правильное, хорошее отношение.
  6. В качестве примера жанра: названия подглавок характерного в этом смысле сочинения архиепископа Серафима (Соболева) «Русская идеология»:
    …Отступление русского народа от православной веры через увлечение протестантизмом под влиянием противоцерковных реформ Петра I. — Усиление греха отступления в царствование императрицы Анны Иоанновны и в особенности — Екатерины II. — Бессилие государственной власти остановить неверие в дальнейшие царствования императоров, несмотря на их покровительственное отношение к Церкви… Возврат русских людей к истинной вере как необходимое условие для возрождения России и покаяние в грехе бунтарства против власти Помазанника Божия… Сущность покаяния для русских людей, принимавших активное и пассивное участие в грехе бунтарства против царской самодержавной власти.
    Это сейчас дискурсивный стандарт. Церковно-православных текстов на эту тему существует множество, разной степени хлесткости и публицистического накала.
  7. Это, кстати, вносит новый обертон в идею «цареубийства как эмблемы вины русских». Нынешние «хозяева положения», историческую русскую монархию ненавидящие и презирающие, охотно называют цареубийство «страшным преступлением», приписывая его русскому народу. На самом деле, здесь речь идет о банальной проекции. «Царь Николай», в качестве реальной исторической фигуры подвергаемый постоянным издевательствам и поношению, возвеличивается в качестве фигуры власти как таковой. «Не смейте поднимать руку на власть, это неискупимый грех», — говорят они русскому народу — подразумевая под «властью» самих себя. То есть речь идет об абсолютном запрете на революцию — разумеется, не прошлую, а нынешнюю.
  8. Следует заметить, что русский народ в либеральном дискурсе определяется как субъект покаяния, как «виноватый». Вина является дефиницирующим признаком «русского». Русские — это совокупность виноватых и наказанных. Это прямо следует из того, что само словосочетание «русский народ» произносится и пишется только в двух случаях: когда над ним издеваются и когда говорят о его вине. Во всех остальных случаях само существование «русских» отрицается. Например, говоря о населении России в сколько-нибудь нейтральном тоне, либерал никогда не назовет его русским: в ход идут слова и словосочетания типа «российские граждане», «многонациональный российский народ», «россияне» и т. п. Во всех случаях эти выражения представляют собой либо уход от «русского» (например, «российские граждане» — это не русские, а «живущие в России по правильно выправленному паспорту»), либо его прямое отрицание: знаменитое ельцинское «россияне» — это строгий антоним слову «русские». «Россияне» — это именно что новый народ Эрэфии, чье существование (эфемерное, но декларируемое) построено на отрицании русского и русскости как таковых. Это несколько напоминает идею «советского народа», но онтологически неполноценную: если в СССР на самом деле пытались создать «новую историческую общность», то «россияне» являются чистой воды спектаклем. Архитекторы «советского народа» верили, что в конце концов все — русские, татары, грузины, евреи — осознают себя «советскими людьми». В эрэфском случае ни о какой реальной интеграции в единую нацию речь не идет: всем понятно, что «татары и евреи» (и вообще все нерусские народы РФ) всегда будут думать о себе только как о «татарах и евреях», и только на Новый Год будут нехотя позволять называть себя с экрана телевизора «дорогими россиянами». Но именно это неохотное позволение — «ну сделайте же на минуточку вид, что вас так можно называть» — власть и вымогает из «лиц национальностей», в обмен на тайное союзничество в проведении антирусской политики. «У нас есть общий враг — русский народ; мы живем только потому, что он посажен в клетку; мы должны держать его в клетке совместными усилиями; поэтому мы нужны друг другу» — вот на что намекает «россиянская» власть, обращаясь к «лицам национальностей» как к «россиянам». Русским же людям слово «россияне» сообщает следующее: «а вы, русские свиньи, не имеете права ни на что, даже на собственное имя: вы никто, и звать вас никак».
  9. Быть виноватым можно только по отношению к тем, кого мы уважаем. Совершенно неуважаемый субъект (если такого можно вообразить) не может вызвать в нас чувства вины, что бы мы с ним не делали. Поэтому, кстати, любую «гуманизацию» можно определить как расширение круга уважаемых субъектов (вплоть до «уважения к живому вообще»), а противоположное — к расширению круга субъектов априори презираемых (на чем основана, к примеру, идеологема «недочеловека»). Уважение можно свести к нашему внутреннему признанию того, что некто имеет над нами какую-то власть, пусть даже самую маленькую. Это, кстати, совсем не предполагает жесткой иерархической зависимости. Ребенок, укравший конфетку из буфета, нарушает родительский запрет и виноват перед мамой с папой. Но мама, не сделавшая вовремя ребенку прививку, или отец, не способный содержать маленьких детей, тоже чувствуют свою вину перед ними etc. Разумеется, чем больше мы уважаем того, перед кем мы виноваты, тем больше вина. Предельные степени уважения — преклонение, поклонение — делают любую, даже самую мелкую оплошность огромной, и наоборот. Одни и те же слова, сказанные прохожему на улице, начальнику на работе, любимой матери и Богу, имеют совсем разный вес.
  10. Или, шире: заставить другого искупить вину. Месть в чистом виде — это, скорее, насильственное взимание пени, которую другой не хочет платить.
  11. Умение забывать, откладывать оценку происшедшего, знаменитое «я подумаю об этом завтра» — это ценные умения, без которых практически невозможно жить. Это, кстати, касается не только отдельных людей, но и коллективностей разного рода, сама принадлежность к которым может быть источником чувства стыда, вины, обиды и т. п. (Одна из немногих хороших книг, написанных на эту тему — ницшевский трактат «О пользе и вреде истории для жизни»).
  12. Что разворачивает классические кафкианские сюжеты. В этом смысле известная интеллигентская шуточка о России — «мы рождены, чтоб Кафку сделать былью» — имеет некий дополнительный смысл: интеллигенты вполне могут сказать это о самих себе — причем отнюдь не как о жертвах кафкианских техник, а напротив, как об их реализаторах и проектировщиках.
  13. Попали, разумеется, не в первый раз: травля России и русских людей носит перманентный характер — см. историю европейской русофобии, насчитывающую многие столетия. Другое дело, что не всегда этим занимались столь явно и недвусмысленно, как сейчас: Россия иногда бывала зачем-то нужна или просто «могла ответить».
  14. Русские являются единственным народом, на который не распространяются нормы западной политкорректности. В частности, о них можно говорить и писать почти все что угодно. То же относится и к невербальным средствам коммуникации. Как хорошо заметил один режиссер, во времена «холодной войны» Голливуд изображал русских как чудовищ, а сейчас — как дегенеративных ублюдков, омерзительных даже внешне.
  15. Впрочем, здесь не надо обманываться. Многие народы, которых русские ошибочно принимают за «нейтрально настроенных», на самом деле считают русских последним дерьмом, не скрывают этого, но просто не считают нужным это обсуждать — разумеется, не из-за страха перед Россией (ее никто не боится), а по причине самоочевидности темы («а как же еще?»). Это проявляется в самых неожиданных вещах, «где и не подумаешь». Вот мелкий пример. В современном разговорном финском (заметим, что многие русские не считают финнов русофобами и относятся к ним с симпатией) появился особый глагол «ryssiä» (производный от презрительного «русся», «русский», в отличие от нейтрального venäläinen). Глагол этот значит нечто вроде «обосраться», «облажаться», «испортить дело», «показать себя лузером и неудачником». Аналогичные явления имеются и в других языках. Все они — относительно недавнего происхождения: как уже было сказано, легальная травля русских началась в девяностых (хотя само отношение возникло куда раньше).
  16. Здесь можно было бы добавить «вынуждены считать», но это не имеет отношения к делу: элитой являются те, кто исполняет соответствующие роли, и никак иначе. Из этого, разумеется, вовсе не следует, что замена «элитного корпуса» невозможна — но пока он на своем месте, его и следует воспринимать как элиту.
  17. Заметим, только русского: все остальные народы РФ, включая самые неблагополучные, плодятся и размножаются — иногда в поражающих воображение масштабах.