Василий Ряховский:Евпатий Коловрат/МЕЧ ЗАНЕСЁН

Материал из свободной русской энциклопедии «Традиция»
Перейти к: навигация, поиск
Евпатий Коловрат
  1. Злодеяние в Исадах
  2. Княжой пестун
  3. На конях, с копьём и луком
  4. Булат пытают огнём
  5. Честь юного витязя
  6. Черниговская княжна
  7. Красная горка
  8. На отчий удел
  9. Татары идут!
  10. Дом «около врат»
  11. Дикое поле
  12. Мост калиновый
  13. Навстречу татарской орде
  14. В татарском стане
  15. Меч занесён
  16. Битва на Ранове
  17. Убийство Олега Красного
  18. Смерть княгини Евпраксии
  19. Поют на Руси славу богатырскую
  20. Там, где пали храбрые
  21. Стоит Русская Земля!
  22. Мёртвая Рязань встала!
  23. Единоборство
  24. Гибель Евпатия Коловрата
  25. Цветы на пепелище

Зная о раздоре Федора с Глебом, Батый не приказал звать изгоя на прощальный пир, который он давал рязанскому посольству. Ополоница счел это добрым знаком, потому и не стал говорить Федору о своих подозрениях по поводу Истомы.

Пир в шатре Батыя начился в сумерках.

Вокруг шатра горело множество костров. На кострах жарили целых баранов и варили в котлах головы молодых коней. Несколько тысяч татарских воинов сидели вокруг костров, закутанные в меховые халаты. Воины руками разрывали горячие мясо, высасывали из костей мозг, пили кумыс и кричали на разные голоса, выражая свою радость.

Прежде чем войти в шатер, Ополоница прошел к навесу, под которым поставили их коней, и позвал конюшего:

— Держи ухо востро, голубь. Не упивайся! Скоро эти косоглазые дьяволы примутся скакать, бороться или схватятся за ножи… От них всего ждать можно. Я покличу, — чибы конь был около меня без промедленья. Понял?

Конюший был немолодой, серобородый. Он посмотрел на Ополоницу хитрыми глазками и с сожалением поскоблил под шапкой:

— Будет по-твоему. Только невмоготу тягостно быть натощак на таком пиру…

— Придем в свои шатры — я налью тебе полжбана.

— За посул благодарствую. Будет по-твоему, не сомневайся, гуляй себе на здоровье.

Двадцать кибиток могло бы разместиться под высоким пологом ханского шатра. Покрытый снаружи белым, сделанным из самой мягкой шерсти молодых баранов войлоком, внутри шатер был отделан багряным шелком. Ковры цвета густой крови, расписанные драконами и зеленью райских трав, золотые подставки для светильников, источающие сухое тепло медные жаровни, наполненные углями, горы разноцветных подушек, сверканье золотой и серебряной посуды, пестрые одежды хана и его приближенных, переливы дивных изумрудов и аквамаринах на перстнях и ожерельях татарских пленниц - все это без хмеля ослепляло и туманило сознание.

Федор пил мало. Глядя на него, изо всех сил сдерживались и бояре, хотя бывало, что к концу пира выводили их под руки прислужники хана.

Один лишь Истома не мог владеть собой. Хмель скоро одолел его. Боярин принимался шуметь, хватал танцовщиц за широкие шаровары, порывался плясать с ними сам, и не один раз пришлось Ополонице отдаривать за буйного Истому обиженных им татарских военачальников и пленниц.

Войдя в шатер и отдав поклон хану, Ополоница сразу заметил, что Истома держит про себя какое-то намерение, чаще, чем следует, прикладывается чаше и с явным недружелюбием взглядывает на князя.

Федор в это время с улыбкой переговаривался через толмача с Батыем.

Между ними шла ладная беседа о конях, о приемах и способах езды, и видно было, что хану нравится удаль молодого русского князя, умеющего скакать на коне не хуже любого степного наездника.

Смуглолицый и ясноглазый льстец и коварный противник Батыя - Тавлур разговаривал с Истомой и все подливал ему из чеканного кувшина густое, янтарного настоя вино.

Старый, с позеленевшей бородой мулла дружелюбно закивал Ополонице. Помнил старик шедрый дар ближнего боярина русского князя. Подарил ему Ополоница три сорока осенних куней на шубу и бочонок меду. И этот дар оплачивался ему полный ценой: ведал мулла всей перепиской Батыя, знал все сокровенные замыслы повелителя и передавал о них «седому медведю», как называл мулла Ополоницу.

И сейчас мулла показал Ополонице свиток с печатью хана. То была ханская хартия о мире с Рязанью, которой так ждал Федор!

Успокоился старый воин, а успокоившись, полюбовался на своего воспитанника. Достойно и легко вел себя Федор на шумном пиршестве. В меру важен был, — нельзя же не важничать послу Руси великой! - улыбался без легкомыслия, хану отвечал неторопливо, дабы не показаться льстивым.

«Умен мой Федор! — подумал Ополоница. — Быть ему на Руси князем во князьях. И меня за него помянут добром в земле отеческой».

В эту минуту пирующие раздвинулись на две стороны. Слуги неслышно передвинули скатерти с винами и яствами. На месте остались лишь хан Батый и сидевший против него Федор. От входа в шатер и до самых ног Батыя расстелили голубой, как небо, плат. Тонкий шок колебался от теплых струй, исходивших от жаровен.

Грянули трубы и барабаны. До боли в ушах зазвенели медные тазы, в которые били смуглые арабы. И на голубые волны шелкового плата одна за другой выбежали быстроногие танцовщицы.

Алые, золотые, изумрудные и синие шаровары танцовщиц, их черные косы, унизанные монетами, жаркий блеск девичьих глаз и сверканье жемчужных улыбок — все это заискрилось, завертелось в такт музыке.

Пирующие ударили в ладоши, гикнули и вновь подняли чаши…

Вот в эту минуту и одолела Истому злая мысль, подсказанная ему изгоем-князем: «Скажи хану о красоте Евпраксии. Разгорится сердце у хана, пошлет он тебя привезти ему княгиню. А тогда, — о, тогда далеко до Осетра, много дорог ведет оттуда на чужбину: в Галицыну иль на Дунай-реку! — тогда не видать Евпраксии ни Батыю, ни Федору!»

Встал с ковра боярин истома и, протянув к хану руку, громко сказал:

— О царь царей и всесильный хан! Много жен у тебя и пленниц. Как звезды вокруг ясного месяца, текут они перед тобой, блистая цветными платьями, запястьями золотыми и драгоценным каменьем. Но не стоят все твои пленницы и жены одного взгляда жены князя нашего Федора Юрьевича, пресветлой его Евпраксии!

Батый чуть вздернул правую бровь. Мгновенно затихла музыка, и танцовщицы замерли, изогнувшись и заломив в сторону повелителя тонкие руки.

Толмач распластался перед ханом и срывающимся голосом передал ему речь Истомы.

Медленно поднял Батый на боярина свои хищные, ястребиные глаза. И вдруг черная молния сверкнула в его взгляде, переброшенном на Федора.

— Князь, — обратился Батый к Федору, — ты обманул меня, перечисляя богатства Руси. Почему ты не сказал мне о красоте жены твоей?

Потом князь взял из рук муллы пергаментный свиток и показал его Федору:

— Вот наш договор. Я оставлю его у себя до тех пор, пока ты не приведешь ко мне в шатер жену твою. Хочу посмотреть на ее красу.

Федор медленно встал с ковра. Лицо его было белее снега, глаза же метали молнии.

— Хан, — глухо проговорил он, — не пристало тебе менять слово свое ради клеветы неразумного.

Батый бросил взгляд на Истому, и у того сразу выскочил из головы хмель.

Почувствовав, что еще можно отвратить беду от родной земли, Федор подавил гнев и обиду, попытался улыбнуться:

— Обманул тебя мой вотчинник, хан, и за этот обман я взыщу с него полной мерой. Прекрасны, как звезды тихой ночью, твои жены, и только их песни усладят твой слух.

Ополоница задрожал, услышав голос Федора. Понял он, что только ради любви к земле своей мог пойти его воспитанник по пути смирения.

Но хан бросил свиток в жаровню с пылающими углями, пергамент затрещал, искривился и вспыхнул желтым пламенем.

— Ты обмануть меня хочешь! — сказал он в лицо Федору. - Я могу послать за твоей женой мои войска, потому что нет предела моим желаниям. Но мне над, чтобы ты сам привел свою Евпраксию в мой шелковый шатер. Я сказал!

Федор вытянулся подобно струне:

— Не пригоже нам, русским людям, водить жен своих к поганому хану на бесчестье! Вот когда одолеешь Русь, побьешь нас, тогда и женами нашими владеть начнешь!

И бросился на хана с поясным ножом. В шатре раздался визг пленниц.

Мгновенно угрюмые ханские военачальники встали между князем и Батыем. Двое из них тут же упали под ударами князя, но третий занес на головой Федора кривой ятаган.

Протрезвевший Истома Тятев понял, что предал не только князя, но и Русь, заслонил его грудью и пал мертвым на ковер.

Началась сеча.

Ополоница не смог сразу защитить Федора: к нему бросился мулла и повис на его руках. Ополоница сжал горло старика, под пальцами хрустнули кости, и отбросил тело погибшего в сторону.

Федору грозила верная гибель. Тогда опытный по шатровому бою Ополоница мгновенно загасил светильники. Во тьме все перепуталось. Федор все сбивал ножом противников и рвался в сторону хана. Ополоница обнажил спрятанный под плащом короткий меч и ударил туда, где, по примете, было больше всего татар. Раздался вой и хрип. Продолжая разить скучившихся татар, Ополоница поймал левой рукой локоть Федора и потянул к себе:

— К выходу княжич! Прорубайся в мою сторону!

И понял в ту минуту старый воин, что совершил непоправимую ошибку: по голосу татары нашли его, и сейчас по плечу косо полоснула сабля. И хоть сбил Ополоница своего врага, но услышал сзади себя вскрик Федора и его подавленный стон.

В шатер, впуская острые потоки холода, врывались все новые и новые толпы татарских воинов. Не различая во тьме своих от русских, татары рубили и резали всех подряд.

Ополоница сумел отыскать на ковре Федора и оттащить его к стенке шатра. Федор еще дышал и крепко держался за руку пестуна. Но когда Ополоница прорубил шатровый войлок и вытащил князя на свежий ветер, Федор вдруг захрипел и свесил голову на плечо.

Ополоница выбрался из шатра с тыльной его стороны. Сбившиеся здесь рабы и слуги не знали, почему началась в шатре сеча и кого им надо бить. Он не обратили внимания на Ополоницу, когда тот, перехватив поперек тело Федора, проскользнул во тьму.

На тихий зов Ополоницы появился верный своему слову конюший. В руках у него были поводья двух оседланных коней.