Во лбу солнце, на затылке месяц, по бокам звёзды

Материал из свободной русской энциклопедии «Традиция»
Перейти к: навигация, поиск

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь, у него был сын Иван-царевич — и красивый, и умный, и славный; об нём песни пели, об нём сказки сказывали, он красным девушкам во сне снился. Пришло ему желанье поглядеть на белый свет; берёт он у царя-отца благословенье и позволенье и едет на все четыре стороны, людей посмотреть, себя показать.

Долго ездил, много видел добра и худа и всякой всячины; наконец подъехал к палатам высоким, каменным. Видит: на крылечке сидят три сестрицы-красавицы и между собой разговаривают. Старшая говорит:

— Если б на мне женился Иван-царевич, я б ему напряла на рубашку тонкую, гладкую, какой во всём свете не спрядут.

Иван-царевич стал прислушиваться.

— А если б меня взял, — сказала средняя, — я б выткала ему кафтан из серебра, из золота, и сиял бы он как Жар-птица.

— А я ни прясть, ни ткать не умею, — говорила меньшая, — а если бы он меня полюбил, я бы родила ему сынов, что ни ясных соколов: во лбу солнце, а на затылке месяц, по бокам звёзды.

Иван-царевич всё слышал, всё запомнил — вернулся к отцу и стал просить позволенья жениться. Отец согласился. Женился Иван-царевич на меньшей сестре и стал с нею жить-поживать душа в душу; а старшие сёстры стали сердиться да завидовать меньшей сестре, начали ей зло творить. Подкупили они нянюшек, мамушек и, когда у Ивана-царевича родился сын — а он ждал, что ему поднесут дитя с солнцем во лбу, с месяцем на затылке, с звёздами по бокам, — подали ему просто-напросто котёнка. Сильно Иван-царевич огорчился, долго сердился, наконец стал ожидать другого сына.

Те же нянюшки, те же мамушки были с царевной, они опять украли её настоящего ребёнка с солнцем во лбу и подложили щенка.

Иван-царевич заболел с горя-печали: очень ему хотелось поглядеть на хорошее детище. Начал ожидать третьего.

В третий раз ему показали простого ребёнка, без звёзд и месяца. Иван-царевич не стерпел, отказался от жены, приказал её судить.

Собралися, съехались люди старшие — нет числа! Судят-рядят, придумывают-пригадывают, и придумали: царевне отрубить голову.

— Нет, — сказал главный судья, — слушайте меня или нет, а моя вот речь: выколоть ей глаза, засмолить с ребёнком в бочке и пустить в море; виновата — потонет, права — выплывёт.

Выкололи царевне глаза, засмолили вместе с ребёнком в бочку и бросили в море.

А Иван-царевич женился на её старшей сестре, на той самой, что детей его покрала да спрятала подальше от царя в отцовском саду в беседке.

Там мальчики росли-подрастали, родимой матушки не видали, не знали; а она, горемычная, плавала по морю по океану с подкидышком, и рос этот подкидышек не по дням, а по часам; скоро пришёл в смысл, стал разумен и говорит:

— Сударыня матушка! Когда б, по моему прошенью, мы пристали к берегу!

Бочка остановилась.

— Сударыня матушка, когда б, по моему прошенью, наша бочка лопнула!

Только он молвил, бочка развалилась надвое, и они с матерью вышли на берег.

— Сударыня матушка! Какое весёлое, славное место; жаль, что ты не видишь ни солнца, ни неба, ни травки-муравки. По моему прошенью, когда б здесь явилась банька!

Ту ж минуту как из земли выросла баня: двери сами растворились, печи затопились, и вода закипела. Вошли они, взял он венчик и стал теплою водою промывать больные глаза матери.

— По моему прошенью, когда б матушка проглянула!

— Сынок! Я вижу, вижу, глаза открылись!

— По моему прошенью, когда б, сударыня матушка, твоего батюшки дворец да к нам перешёл и с садом и с твоими детками.

Откуда ни взялся дворец, перед дворцом раскинулся сад, в саду на веточках птички поют, посреди беседка стои́т, а в беседке три братца живут. Мальчик-подкидышек побежал к ним. Вошёл, видит — накрыт стол, на столе три прибора. Возвратился он поскорее домой и говорит:

— Дорогая сударыня матушка! Испеки ты мне три лепёшечки на своём молоке.

Мать послушала. Понёс он три лепёшечки, разложил на три тарелочки, а сам спрятался в уголок и ожидаёт: кто придёт?

Вдруг комната осветилась — вошли три брата с солнцем, с месяцем, с звёздами; сели за стол, отведали лепёшек и узнали родимой матери молоко.

— Кто нам принёс эти лепёшечки? Если б он показался и рассказал нам об нашей матушке, мы б его зацеловали, замиловали и в братья к себе приняли. Мальчик вышел и повёл их к матери. Тут они обнимались, целовались и плакали. Хорошо им стало жить, было чем и добрых людей угостить. Один раз шли мимо нищие старцы; их зазвали, накормили, напоили и с хлебом-солью отпустили. Случилось, те же старцы проходили мимо дворца Ивана-царевича; он стоял на крыльце и начал их спрашивать:

— Нищие старцы! Где вы были-побывали, что видали-повидали?

— А мы там были-побывали, то видали-повидали: где прежде был мох да болото, пень да колода, там теперь дворец — ни в сказке сказать, ни пером написать, там сад — во всём царстве не сыскать, там люди — в белом свете не видать! Там мы были-побывали, три родных братца нас угощали: во лбу у них солнце, на затылке месяц, по бокам часты звёзды, и живёт с ними и любуется на них мать-царевна прекрасная.

Выслушал Иван-царевич и задумался... Кольнуло его в грудь, забилося сердце; снял он свой верный меч, взял меткую стрелу, оседлал ретивого коня и, не сказав жене «Прощай!», полетел во дворец — что ни в сказке сказать, ни пером написать.

Очутился там, глянул на детей, глянул на жену — узнал, и душа его просветлела!

В это время я там была, мёд пила, всё видела, всем было весело, горько только одной старшей сестре.