Гностицизм

Материал из свободной русской энциклопедии «Традиция»
Перейти к: навигация, поиск

Гностицизм (греч. γνωστικός, «познающий») является широким эклектичным религиозно-философским течением поздней Античности и Средневековья, стремившимся обобщить и синтезировать различные восточные верования, греческую философию и христианство. Расцвет Гностицизма приходится на первые три века нашей эры. Насчитывается от шестидесяти до восьмидесяти гностических школ, но в большинстве случаев их методы и доктрины отличаются друг от друга исключительно деталями. Общим для всех течений является Снятие С Бога Ответственности за создание материального мира, за изначальную причину Зла. В основном гностики придерживались христианского учения и, прекрасно зная греческую философию, отделяли Зло от творения Господа. Между нематериальным миром, местопребыванием и царством бога Добра, и миром чувственным, творением Сатаны, они помещали один или несколько промежуточных миров, населенных полубогами, эонами, то есть существами, обладающими природой как божественной, так и человеческой. Одним из таких существ считался Иисус.

Главная заслуга гностиков состоит в противостоянии расколу между античной философией и христианством. Отвергая Ветхий Завет полностью или частично, многочисленные гностические секты требовали от своих адептов то самого сурового аскетизма, то исполнения странных обрядов, многие из которых носили очевидно отталкивающий характер. Нередко создается впечатление, что обширные усилия гностиков были направлены исключительно на мистические искания при негативном отношении к разуму. Отцы Церкви изо всех сил старались избавиться от разнообразных гностических сект, которыми нередко прорастали христианские общины. Самыми известными гностиками являются Симон Маг, Василид, Маркион, Карпократ, Валентин, Вардесан и т. д.

Мани. — Имя Мани часто упоминают наравне с именами гностиков. Однако, хотя его учение достаточно тесно связано с гностицизмом, фигура самого Мани, по сравнению с Валентином, Маркионом или Вардесаном, стоит поистине на недосягаемой высоте, и рассматривать их в одном ряду не только несправедливо, но и неправильно. Мани родился 14 апреля 216 г. в деревне на севере Вавилонии. Отцом его был некий Фатак, мать его звали Мариам. Родители, персы по происхождению, скорее всего, принадлежали ко двору правившей в то время в Иране династии Аршакидов. Уроженец Вавилона, Мани был персом как по отцовской, так и по материнской линии. Однако отец его, исповедовавший зороастризм, был не слишком крепок в вере. К тому времени, когда родился Мани, Фатак начал поиски собственного духовного пути — добравшись до Вавилона, он, вероятнее всего, примкнул к секте гностиков, близкой по духу секте мандеев. Таким образом, Мани рос и воспитывался в окружении гностиков.

Считается, что первое божественное откровение Мани получил в возрасте двенадцати лет. Ангел, посланный «Царем Светлого Рая», якобы сказал ему: «Покинь этих людей (секту гностиков мандеев). Ты не принадлежишь к ним. Твое предназначение — исправлять нравы, но ты ещё слишком молод, и время твое ещё не пришло». Ещё через двенадцать лет он получил второе откровение: «Время пришло. Пора всем узнать о тебе, а тебе — поведать всем свое учение». Совершив путешествие в Индию, Мани отправился ко двору Шапура из династии Сасанидов, недавно сменившей на персидском троне династию Аршакидов. Мани был принят при дворе и, похоже, даже сумел найти адептов среди окружения шаха и получить разрешение проповедовать свое учение. Многие считают, что шах Шапур сам обратился в новую веру. Согласно легенде, Мани забрал шаха с собой на небо, и там они некоторое время пребывали вместе. Почти тридцать лет, с 242 по 273 г., пророк активно пользовался разрешением, полученным от шаха: он путешествовал по самым отдаленным уголкам империи, где исповедовали древнюю зороастрийскую религию, и везде вербовал все новых и новых адептов своего учения.

Когда в 273 г. Шапур I умер, Мани лишился своего главного покровителя. Сын Шапура, Ормузд, также благоволил апостолу; но, к сожалению, он правил всего лишь год, а следом за ним на престол взошел его брат Бахрам. Находясь под влиянием зороастрийских жрецов, Бахрам не собирался у себя в стране дозволять проповедовать веру, отличную от маздеизма. Маги без труда получили разрешение на арест Мани. Пророка посадили в тюрьму, приковали к стене тяжелыми цепями, и через двадцать шесть дней, 26 февраля 277 г., он скончался в тяжких муках. Ученики собрали его останки и похоронили в Ктесифоне.

Манихейский дуализм. — Среди дуалистических систем, сложившихся после появления христианства, наиболее известной, без сомнения, является манихейская. Сенсационные находки, обнаруженные в Турфане, в китайском Туркестане и в Фаюме (Египет), существенно дополнили разнородные источники, бытовавшие ранее в научном обиходе, и, таким образом, на сегодняшний день учение Мани можно восстановить практически полностью, не прибегая к сочинениям его доктринальных противников. Пророк провозгласил себя последователем Будды, Зороастра и Иисуса. Он стал последним в череде пророков, каждый из которых внес в мир свою долю истины. Получив полное и всеобъемлющее знание, Мани, последний посланец Господа, изложил его в обширном корпусе текстов, составленных им самим. Тем не менее манихейство не только является синтезом или синкретическим учением, объединившим буддизм, маздеизм и христианство, из которых было изъято все, что казалось ложным, и взято все, что казалось правильным, но и представляет собой высшую теологию, ибо спасение заключается в знании, а манихейская теология решает великую проблему, а именно вопрос о слиянии частицы божественной материи, то есть души, с телом, творением земного мира, который сам является изначальной причиной Зла, созданием демона. Подобно гностикам, манихеи создают своеобразную и сложную мифологию, крайне запутанную с точки зрения современного менталитета. Поэтому с современных позиций Мани, без сомнения, можно поставить в один ряд с гностиками.

С самого начала в учении Мани господствовал абсолютный дуализм, признание двух эквивалентных субстанциальных начал: Добра и Зла, Света и Мрака, Бога и Материи. И хотя речь идет о двух началах, понятно, что под ними подразумеваются два различных божества, ибо ни один бог не воплощает в себе сразу две противоположные сущности. Таким образом, термин «дуализм» получает свое исконное значение и даже приобретает негативный оттенок. Однако есть основания полагать, что манихеи ловко обошли возникшее затруднение. Известно, что даже Блаженный Августин долгое время исповедовал манихейство. Затем он порвал с сектой и написал несколько сочинений, направленных против манихеев. В одном из своих трактатов, озаглавленном «Против Фауста» (речь идет о Фаусте Милевском, манихее и идейном противнике Блаженного Августина), он помещает следующий диалог: "Считаете ли вы, что существуют два бога, или же бог только один? — спрашивает он у Фауста. — Бесспорно, бог только один, — отвечает Фауст. — Тогда почему вы учите, что есть два бога? — Никогда и никто, — отвечает Фауст, — не слышал, чтобы мы говорили: «два бога». На чём основаны ваши сомнения? — Вы провозглашаете наличие двух начал, принципа Добра и принципа Зла. — Да, правда, мы говорим о наличие двух начал, но только одно начало мы называем Богом; другое же начало мы называем hyle или материя, а большинство людей именует его демоном. А если вы считаете, что исходя из этих принципов мы утверждаем существование двух богов, значит, вы считаете, что врач, говорящий о здоровье и о болезни, утверждает наличие двух «здоровий», а философ, рассуждающий о добре и о зле и об изобилии и скудости, утверждает, что существуют два «добра» и два «изобилия».

Позволим себе порассуждать и прокомментируем этот диалог. «Из приведенного отрывка следует, что Зло, материя, демон в манихействе, означают отрицание, противопоставленное утверждению; не-бытие, существующее в сфере абстракции вне бытия и не наделенное никакой реальностью. Следовательно, когда Мани обвиняют в том, что он верит в двух богов, создается впечатление, что разум отказал не манихеям, а их противникам» (Франк, «Философский словарь», статья «Манихейство»).

Манихейский миф. — Несводимые по определению друг к другу два начала пространственно размещаются в двух различных мирах; в соответствии с этим делением Добро занимает север, или верх, а Зло юг, или низ. Вверху царит Благой Отец, Царь Светлого Рая, внизу Князь Тьмы. Вокруг них под предводительством архонтов вращаются эоны. Царство мрака — это мир демонов, постоянно пребывающих в хаотичном движении; демоны уничтожают друг друга, пожирают и беспрестанно возрождаются. Когда устанавливается система времен, Князь Тьмы через кишащих демонов внезапно видит мир Света, и у него возникает желание завоевать этот чудесный и неизведанный мир. И он бросает своих демонов на штурм царства Света. Захваченный этим нападением врасплох, Благой Отец порождает первую форму, матерь жизни, а та, в свою очередь, первочеловека (которого Зороастр именует Ормуздом). Союзниками первочеловека выступают пять элементов: Воздух, Ветер, Свет, Вода и Огонь. Первочеловек пытается отразить нападение демонов, но терпит поражение и вместе с пятью элементами попадает в плен к силам Тьмы. Так миф объясняет, как часть божественной природы оказалась в плену у материи.

Первочеловек семикратно обращается к Богу с молитвою, умоляя освободить его. Царь Светлого Рая порождает и вызывает множество существ, и в том числе «живой дух»; в сопровождении матери жизни живой дух спускается к пребывающему пленником Мрака первочеловеку и протягивает ему руку, чтобы освободить его. Рукопожатие станет символическим жестом избранных манихеев. Получив свободу, первочеловек вновь поднимается к Богу, однако пять элементов, то есть свое вооружение, или, говоря иначе, свою «душу», он оставляет в царстве демонов. Эта светящаяся субстанция запятнала себя, смешавшись с материей. Чтобы не лишать первочеловека надежды на спасение, Бог решает создать свой миропорядок. На этой стадии манихейский миф предельно усложняется, так как на сцене появляется множество новых эманаций. Поэтому ограничимся изложением основных положений нового мироустройства. Материя, смешанная с божественной субстанцией, разделилась. Из части, не оскверненной прикосновением Тьмы, были созданы солнце и луна. Это объясняет, почему оба светила рассматривались манихеями как составные части божественной природы, а также своеобразный культ светил, основное место в котором было отведено солнцу. Из части, где преобладала светлая субстанция, были созданы звезды. Наконец, третья часть, полностью лишенная светлой субстанции, пошла на творение растений и животных. В качестве наказания для демонов тела их — шкуры, плоть, кости и даже экскременты — пошли на создание гор, земли и воды. Поставленные перед угрозой полностью лишиться светлой субстанции, демоны сконцентрировали остатки её в двух существах: два главных демона совокуплялись и породили Адама и Еву. Таково происхождение человека, унаследовавшего от демонов желание, постоянно подталкивающее его к совокуплению и воспроизведению себе подобных. Душа человека пребывает в полном подчинении у материи и не осознает более своего божественного происхождения. Её естественное состояние — пребывать в невежестве, знание ускользает от неё. Но как был спасен первочеловек, так будет спасен и человек, созданный демонами. По крайней мере, ему будет предоставлена такая возможность — это знание, приравненное учением Мани к спасению. Знание приносится человеку посланцами Бога, которые идентифицируются с Ормуздом или с трансцендентным Иисусом, именуемым манихеями «Иисусом Светоносным». Далее миф рассказывает о будущем мира, об истории человечества, о движении светил, о произрастании растений, о различных животных и т. д. Завершается миф апокалиптическим видением, где, по примеру маздеизма, происходит окончательная победа Бога Света над материальным миром и гибель останков материи в гигантском пожаре. В такой мифологической оболочке, являющейся для нас во многом странной и излишне усложненной, манихейская теология, без сомнения, соответствовала воображению падкого на чудеса человека Востока.

Манихейская мораль. — Человек в первую очередь должен осознать свою двойственную природу, а осознав, постараться ещё на этом свете отделить одно начало от другого посредством постоянного стремления к царству Духа; чтобы достичь этого царства, он должен как можно скорее сбросить с себя свое «рубище», то есть свою бренную оболочку. Иначе говоря, первейшей обязанностью манихея является соблюдение максимального аскетизма. Разумеется, в идеале следует как можно скорее уничтожить телесную оболочку. Но, насколько нам известно, Мани, по примеру марконитов, никогда не поощрял самоубийство. Если верующий сумеет избавиться от влияния окружающего его мира и соблюсти заповеди, душа его после смерти торжественно вознесется в Царства Света и достигнет Нирваны. Таким образом, спасение происходит главным образом посредством некоего внутреннего озарения, позволяющего убедиться в двойственности нашей природы. Знание, черпаемое из учения Мани, является подлинной теологией.

Демон создал не только тело человека. Окружающий человека мир также является творением демона, и любая дань, отданная этому миру в какой бы то ни было форме, является данью богу Зла. Поэтому следует воздерживаться от любых деяний, предназначенных изменить или улучшить царство материи, то есть, помимо прочих дел, не надо воспроизводить потомство, строить, сеять, собирать урожай, разводить домашних животных и т. д. Похоже, манихейская мораль рискует завести очень далеко. Ибо в крайнем своем проявлении она стремится к полному исчезновению человеческого рода. И хотя это исчезновение, без сомнения, принадлежало к тайным чаяниям манихеев, они никогда не утрачивали чувства реальности и преодолели эту трудность. Как и маркиониты, адепты Мани были поделены на две категории: с одной стороны, «чистые», «избранные», а с другой, «слушатели», простые верующие. Аскетический образ жизни был обязателен только для избранных. Простые верующие жили как все люди, заводили семьи, возделывали поля, строили и производили все необходимое для поддержания существования избранных. И у избранных появлялась возможность не грешить. В оправдание избранных подчеркнем, что они, судя по всему, никакого служения себе не требовали, равно как и не делали его обязательным для верующих; впрочем, верующие, похоже, вполне положительно воспринимали такую достаточно специфическую мораль.

Разумеется, только чистые могли надеяться, что душа их после смерти попадет в Царство Света. Согласно воспринятому Мани учению о цепочке жизней, все остальные были обречены на возрождение в теле человека или животного, в зависимости от степени своей греховности. Тот, кто прожил жизнь в соответствии с манихейским законом, мог рассчитывать возродиться в теле избранного. Земная жизнь расценивалась манихеями как наказание. Идею о несовершенстве земного мира они заимствовали у пифагорейцев. Слушателям предписывалось соблюдать десять заповедей, сводившихся к простым предписаниям: не лгать, не убивать, не прелюбодействовать, не копить богатств, не поклоняться идолам, и т. д.

Манихейские обряды. — В религии, где главное место уделяется духу, ритуальная и обрядовая стороны не могли не быть сведены к жесткому минимуму. Создается впечатление, что у манихеев не было таинств, во всяком случае, в том смысле, в каком понимают таинства христиане. Единственный обряд, который можно было бы причислить к таинствам, это обряд «наложения рук», практиковавшийся в самых разных обстоятельствах, например, когда простой верующий переходил в разряд избранных. Он заключался в ритуальном жесте, посредством которого происходила передача Духа. В дальнейшем этот обряд будет возрожден катарами. В целом же манихейская обрядность, похоже, сводилась к нескольким молитвам и гимнам, а также частым и продолжительным постам. В остальном же проповедники читали слушающим проповеди и разъясняли основные постулаты учения, стараясь привлечь как можно больше новых адептов. Молитв было всего семь — на каждый день для избранных — и четыре для слушающих. Семь молитв избранных напоминали молитвы первочеловека, когда он, будучи пленником демонов, молил Бога о помощи. По воскресеньям и понедельникам избранным вменялось поститься. Верующие постились только по воскресеньям, и в этот же день им следовало воздерживаться от половых сношений. Суровые и длительные посты, иногда продолжительностью целый месяц, предписывались избранным в определенных обстоятельствах, в частности в преддверии ряда праздников. Добавим к этому ещё символические жесты, как, например, уже упомянутое нами рукопожатие. Проводились публичные исповеди: каждый понедельник слушающие исповедовались избранным. Избранные исповедовали друг друга также по понедельникам, а в честь праздника Бема устраивали покаяние всех членов сообщества.

О манихейских праздниках мы знаем очень мало. Лучше всего известен упомянутый нами праздник Бема. «Бема» означает «кафедра», «возвышение». Праздник назван так в честь кафедры, с высоты которой Мани излагал свое учение.

Торжественную церемонию проводили перед возвышением, откуда, как полагали, Пророк спускался к собравшимся внизу слушателям. Торжество, посвященное страстям Мани и его последующему вступлению в Царство Света, сопровождались пением гимнов и чтением молитв. Праздник Бема отмечали в марте: он совпадал с христианской Пасхой. По нашему мнению, он приходился на день весеннего равноденствия.

Были ли у манихеев храмы? На этот вопрос трудно ответить. Трудность обусловлена тем, что манихейская Церковь никогда не играла господствующей роли, напротив, позиции её практически всегда были шаткими, ей приходилось часто уходить в подполье; такое положение, разумеется, не способствовало возведению дорогостоящих строений, для сооружения которых требовалось много времени. На протяжении всей истории манихейства благополучные периоды сменялись периодами жестоких гонений, во время которых наверняка уничтожались не только сами манихеи, но и их храмы, если таковые существовали. В частности, Блаженный Августин утверждает, что у них были свои места для проведения собраний и свои храмы; сохранилось также два императорских указа, от 768 и 771 гг., согласно которым манихеям позволяли строить храмы в Китае. Но, насколько нам известно, пока ученые не обнаружили ни одного памятника, постройка которого велась бы под руководством манихеев и отражала бы присущий этой религии символизм. Соответственно, ничего не известно ни о расположении, ни о внешнем облике этих памятников, хотя есть основания полагать, что, если таковые существовали, они отличались простотой и отсутствием украшений. Основные параметры культовых строений манихеев, скорее всего, были привязаны к движению солнца по небосводу. Известно, что светила, а особенно солнце, играли первостепенную роль в манихейской символике. Мы уже говорили, что солнце и луна рассматривались как божественные субстанции, не оскверненные демонами. Независимо от места в мифологии, дневное светило всегда оставалось символом духовного Света и занимало в манихействе примерно то же самое место, какое в христианстве отводилось кресту. Молитвы всегда читали, повернувшись лицом к солнцу, а Мани, протестуя против своего несправедливого заточения по приказу Бахрама, призывал в свидетели солнце. Впрочем, упреки в солнцепоклонничестве предъявлялись манихеям достаточно часто, об этом хорошо известно, и нет необходимости останавливаться на этом вопросе подробно. Замок Монсегюр, расположенный в арьежских Пиренеях, вполне мог являться — пусть даже и не в прямом смысле — манихейским храмом или по крайней мере культовым строением манихеев, вполне способным сравниться с храмом или же исполнять его роль.

Распространение манихейства. — Начиная с III в., то есть ещё при жизни своего основателя, манихейство распространилось в Палестине, Египте и Риме. В следующем веке оно завоевало Северную Африку, где к его адептам примкнул такой выдающийся мыслитель, как Блаженный Августин. Малая Азия, Иллирия, Италия также не остались в стороне, равно как и Испания, Галлия, хотя в последних сторонников учения Мани было менее всего. А так как манихеи всюду твердили, что мир наш является творением демона, всюду они подвергались суровым гонениям. Учение Мани стало самым грозным врагом всех прочих религий, и в частности христианства. В 297 г. Диоклетиан начал гонения на манихеев. В 372 г. Валентиниан I запретил собрания манихеев, а в 382 и в 389 гг. Феодосий Великий объявил сторонников Мани нечестивцами и установил для них смертную казнь. Можно до бесконечности приводить примеры законов и карательных мер, направленных против манихеев в разных странах, где они сталкивались с представителями местных религий. Отметим, что гонения начались сразу после гибели Мани; репрессии, которым подвергались манихеи, были столь жестоки, что невольно задаешься вопросом, как манихейство вообще смогло выжить. Каким-то чудом оно сумело проникнуть в Китай и Центральную Азию, где просуществовало вплоть до XIII в., а в отдельных областях даже в качестве государственной религии. Нашествие Чингисхана стало для манихеев роковым. Окидывая взглядом историю манихейства, можно с уверенностью сказать, что ни одна из гностических сект не получила столь широкого распространения, как манихеи. Вот что пишет об этом М. Пюэш: «…подобно жизни своего учителя, история манихеев является чередой минутных успехов, мгновенно сменявшихся во все времена и во всех странах гонениями на адептов учения и их истреблением. В основе манихейской мифологии лежит борьба Света и Мрака. И создается впечатление, что драматическая судьба Мани и его учения были изначально предопределены этими мифами, предложенными в них способами и ритмами формирования мира и руководства его бытием. Так, мы видим в них поражение Света, плохо поддающуюся разделению амальгаму Добра и Зла, долгое и зачастую временное высвобождение Ясности и Истины». По странному совпадению, слова эти могут быть сказаны обо всех сектах, отпочковавшихся от манихейства. Можно подумать, что учение Мани обладало способностью не только привлекать к себе адептов, но и по наследству передавать их потомкам некое предназначение, с самого рождения обрекавшее их на страдания и смерть.

От манихеев к катарам

Проблема преемственности. — Несмотря на повсеместное истребление манихеев, учение их не исчезло полностью ни в Европе, ни в западной Азии. Оно просуществовало ещё долго, однако адептов его становилось все меньше и меньше, и связей между собой они практически не поддерживали. Честолюбивые планы Мани по созданию всемирной школы провалился. Более того, в обстоятельствах, в которых существовало умирающее манихейство, сторонникам его приходилось вносить изменения и в доктрину, и в обряды. Религии изменяются так же, как и общество, однако манихеи были вынуждены вносить в свою религию коррективы более глубокие и более частые, нежели это делали приверженцы других верований. Какой облик принимали изложенные в предыдущей главе манихейские мифы в устах очередного интерпретатора? Ведь мифы эти передавались в основном устно, от одной группки адептов Мани к другой. И хотя в обиходе ещё имели хождение сочинения самого Мани, что осталось от слов учителя после многочисленных переводов, причем зачастую на языки других языковых семей? Цепочка связанных друг с другом общин, ведущих подпольное существование, постоянно прерывалась вследствие очередных гонений или репрессий, поэтому вряд ли правомерно говорить о манихейской Церкви, скорее, имели место множество Церквей, каждая из которых стремилась следовать своим путем.

Тем не менее основные постулаты учения сохранялись. Отдельные положения изначальной доктрины были утрачены в процессе борьбы за выживание, воспоминания о Мани становились все более расплывчатыми, однако догматика в целом позднейших искажений избежала. Основополагающим фактором успеха той или иной религии является политическая её поддержка, и если бы шах Шапур не принял Мани под свое покровительство, возможно, мы бы вообще ничего не знали о манихействе. Воспользовавшись рядом благоприятных политических событий, несколько общин дуалистов сумели выйти из подполья и начать открытое существование. Этот шаг стал своеобразным возрождением манихейства, но манихейства иного, в новой оболочке. В самом учении изменений не произошло: основа его оставалась прежней. Именно с таким ключом, на наш взгляд, следует подходить к проблеме преемственности в учении манихеев, проблеме, которая на сегодняшний день вызывает наибольшие разногласия. Чтобы придать вопросу более общий характер, предпочтительнее проследить эволюцию не системы Мани, а великой дуалистической традиции в целом. Ибо манихейство — всего лишь звено в этой традиции, рожденной Зороастром и продолженной гностиками.

Павликиане. — Павликиане получили свое название, скорее всего, от Павла Самосатского, который в 260 г. был епископом Антиохии, снискал милость Зенобии, царицы Пальмиры, а в 272 г. Аврелий лишил его епископства за еретические взгляды. Павел был современником Мани, а его мать Каллиниция примкнула в манихеям. По нашему мнению, Павла Самосатского нельзя считать в полной мере манихеем. Его еретические воззрения состояли прежде всего в отрицании Божественной сущности Христа, а проповедовал ли он манихейство, в точности нам неизвестно. Предполагают также, что в Самосате проживал ещё один Павел, не являвшийся ересиархом Антиохии, а в трудах историков поздних веков естественным образом произошло объединение двух личностей в одну. По мнению павликиан, Павел, давший название их вере, был уроженцем Самосата, а семья, откуда он вышел, состояла из Каллиниции и двух её сыновей, Иоанна и Павла. Имя второго сына и дало название секте и её членам. Впрочем, не исключено, что павликиане получили свое наименование от другого Павла, жившего в VIII в.; весьма вероятно, что этот Павел явился преобразователем павликианской церкви, когда адепты её бежали в Понт.

Наиболее подробные сведения о павликианах содержатся в труде итальянского историка X в. Пьетро Сицилийского «Historia pailicanorum» («История павликиан»). Судя по всему, он сам какое-то время жил в Тефрике, столице крохотного государства, основанного павликианами в Армении. Следовательно, предмет исследования он знал достаточно хорошо. По мнению Пьетро, религия павликиан ничем не отличалась от религии Мани, хотя сами павликиане предали личность пророка анафеме. Это не удивительно, ибо, в согласии с рядом других историков, Пьетро Сицилийский утверждает, что павликиане старательно скрывали свое учение, а его приверженцы иногда даже исполняли обряды и предписания христианства. Но то немногое, что нам известно об их веровании, сомнений не оставляет. О наличии павликианских сект в Армении свидетельствует ещё целый ряд иностранных историков. К христианству павликиане относились так же, как и манихеи.

Павликиане верили в существование двух начал, в сотворение земного мира злым Демиургом, отрицали Ветхий Завет и т. п. Для них таинство Евхаристии полностью лишенно смысла, а крест не имеет никакого символического значения. Безымянный арабский историк, современник Пьетро Сицилийского, писал, что вера павликиан располагается где-то посредине между христианством и зороастризмом; как и манихеи, павликиане поклонялись солнцу и луне. Ставшее классическим обвинение манихеев в «солнцепоклонстве» распространилось также и на павликиан; Иоанн Отцун, глава католической церкви в Армении, утверждал, что павликиане, поклонявшиеся солнцу, в согласии с доктриной, выкладывали своих покойников на крыши жилищ; подобный обычай бытовал также в Иране. Если предположить, что все обвинения в поклонении солнцу верны, если солнце действительно играло важную роль в религиозной жизни и ритуалах павликиан, мы получаем важный аргумент в пользу манихейской преемственности, ибо солярный символизм носит весьма специфический характер и в религии Мани занимает особенное место. Павликиане являлись непреклонными иконоборцами; борьба с иконами на время снискала к ним симпатии Византии, что, без сомнения, позволило им просуществовать так долго. По примеру Мани, вожди павликианской церкви олицетворяли себя с Параклетом, Святым Духом. Верованиям павликиан были близки ереси тондракийцев, распространившиеся в кавказской Албании; тондракийцы также верили в существование двух начал и в сотворение земного мира демонами. Немногочисленная секта аревордиан считала себя истинной манихейской Церковью.

Многие отмечают тенденцию павликиан к определенному сближению с христианами. Это связано с повсеместным распространением христианства, религии, отличающейся нетерпимостью к любым доктринальным отклонениям. Поэтому многие еретики полагали за лучшее «встроиться» в эту доктрину, дабы по возможности разлагать её изнутри: по примеру гностиков они отыскивали в Писании подтверждение справедливости дуалистического тезиса, а затем выставляли этот тезис как единственно верное христианское учение. Павликиане, а также члены примкнувших к ним сект именовали себя христианами. Нередко христиане очень поздно замечали, что в их общине процветают непримиримые сторонники дуалистического принципа. На наш взгляд, такое положение объясняет, почему еретики, теории которых пребывали под сильным влиянием манихейства, не упоминали ни имени Мани, ни эпитета «манихейский». Слово «манихей» повергало христианский мир в ужас, однако применяли это определение далеко не ко всем еретикам. Католики пользовались им совершенно сознательно, и только в тех случаях, когда обнаруживали замаскированную дуалистическую ересь. Элементарная осторожность диктовала еретикам-дуалистам воздерживаться от высказываний о происхождении мироздания, ибо в этом вопросе они скорее всего могли раскрыть свои истинные убеждения, а разоблаченным еретикам грозило подлинно варварское истребление.

Землей, издавна благоприятной для произрастания ересей, была Армения. Расположенная неподалеку от родины Мани, эта страна долгое время являлась яблоком раздора между Персией и Византией, поводом для затяжной войны, начавшейся в начале V в. и завершившейся только с началом нашествия мусульман. Регион, где одновременно исповедовали и христианство, и зороастризм, словно специально предназначался стать активным центром распространения дуализма, и ересиархи широко пользовались сложившейся ситуацией. Несмотря на частые преследования, в начале VIII в. павликиане были достаточно многочисленны, чтобы представлять собой политическую силу. Репрессии вынудили их продвинуться в глубь мусульманских территорий вверх по течению Евфрата, где они создали своего рода государство, точнее, поселение, обладавшее относительной независимостью и находившееся под сюзеренитетом арабов. Со всех концов Византийской империи в образовавшееся государство хлынули эмигранты, и вскоре павликиане почувствовали себя настолько сильными, что готовы были сами с оружием в руках встать на защиту своей веры. Благоприятное стечение обстоятельств привело в ряды еретиков двух талантливых военачальников, Карвеаса и Хрисохира, которые не раз успешно отражали атаки византийской армии. Хрисохир довел войско павликиан до берегов Мраморного моря, однако полностью разгромить полки Василия I ему не удалось. Одержав победу у стен Тефрики, павликиане потерпели сокрушительное поражение при Вафириаке — в битве они потеряли своего предводителя Хрисохира (872 г.). Но Василий не стал злоупотреблять плодами своей победы и не призвал к массовому истреблению павликиан. Напротив, самых отважных он пригласил на службу в свою армию, а остальных выслал на Балканский полуостров, где, судя по всему, павликианские проповедники завербовали значительное число новых сторонников. Так дуалистические дрожжи начали свое брожение на Балканах. К вновь прибывшим еретикам, несомненно, присоединились существовавшие там ранее дуалистические секты, и под эгидой павликиан стал разрастаться новый крупный очаг дуализма.

Богомилы. — Славяне, прибывшие во второй половине VI в. на север Балканского полуострова, основали множество поселений, не связанных между собой единой политической системой. Век спустя болгары объединили эти разрозненные поселения и создали к югу от Дуная королевство, просуществовавшее достаточно долго. К середине IX в. христианские миссионеры, посланцы Рима, начали евангелизацию страны, однако византийский патриарх сделал все, чтобы эти земли по-прежнему оставались благоприятными для расцвета третьей Церкви. Миссионеры-павликиане составили жесткую конкуренцию посланцам Рима и Византии, причем настолько успешно, что в начале X в. присутствие манихеев отмечают на всем Балканском полуострове. И разумеется, высланные Василием павликиане, вне зависимости от собственных пристрастий, не могли не способствовать зарождению нового манихейского учения. Принять новую веру были готовы также и славянские крестьяне, которых жестоко угнетали болгарские сеньоры: эта вера объясняла причины их бедственного положения.

Богомилы получили свое название от имени великого ересиарха Богомила, что на языке славян означает «любезный Богу». В точности о Богомиле ничего не известно, поэтому многие полагают Богомила и предводителя первых еретиков Болгарии Иеремия одним и тем же лицом; впрочем, есть и такие, кто уверен, что это две разные личности. На наш взгляд, если бы Богомил действительно существовал, то, принимая во внимание значимость Церкви, считающей его своим основателем, до нас непременно дошли хотя бы некоторые подробности из его жизни. Основные сведения как о павликианах, так и о богомилах почерпнуты нами большей частью из трудов их идейных противников, делавших акцент на положениях, отделяющих ересь от правоверия. В лице богомилов мы сталкиваемся с сектой, исповедующей дуалистические принципы и, в отличие от павликиан, открыто заявляющей о своей приверженности манихейству; подобная откровенность побуждает ряд авторов поставить под сомнение преемственный характер учения богомилов. Тем не менее следует признать, что болгарский дуализм не мог стать стихийным творением, ибо присутствие павликиан на Балканах является подтвержденным историческим фактом. Разумеется, воинственное поведение павликиан никак не согласуется с манихейским идеалом смирения и отрешенности от всего земного, но поражение в сражениях и высылка вполне могли заставить дуалистов-павликиан подкорректировать свои догматы. Тем более что, оказавшись на Балканах, они наверняка встретили тех немногих манихеев, которые сумели выжить в Византийской империи — так же как они встретили их в Армении, где те объединились в секту аревордиан. Предположения эти отчасти подтверждаются наличием двух различных направлений богомильской ереси: церкви Болгарской и церкви Дуграницкой, именуемой по названию деревни Драговицы, расположенной на границе между Фракией и Македонией. В сущности, доктрины обеих церквей расходятся только в деталях, потому одна из них получит название «дуалистов умеренных», а другая «дуалистов абсолютных».

Наши знания о богомилах почерпнуты прежде всего из двух полемических сочинений, одно из которых принадлежало пресвитеру Козьме, а другое греческому писателю Евфимию Зигабену. Труды этих авторов содержат достаточно отличий, дающих основание утверждать, что Козьма описывал богомилов дуграницких, а Евфимий — богомилов болгарских. Козьма считал богомилов абсолютными дуалистами, для которых земной мир являлся творением демонов. Естественно, они отвергали Ветхий Завет и испытывали отвращение ко всему, что относилось к материальному миру. Следовательно, они не признавали христианских таинств, ибо таинство Евхаристии, к примеру, совершается путем пресуществления хлеба и вина, то есть предметов сугубо материальных. Усматривая в кресте исключительно символ человеческой жестокости, богомилы отказывались ему поклоняться. Склонные к самому суровому аскетизму, они воздерживались от любых сексуальных отношений, не пили вина, не ели мяса и вели жизнь, полную лишений и ограничений.

По мнению Евфимия Зигабена, богомилы не были столь радикальными дуалистами. Вначале существовал духовный мир, где правил Бог. Бог воплощал собой Троицу, а Сын и Святой Дух были всего лишь эманациями Отца. Такое отрицание Троицы наделило болгарских богомилов ещё одним прозвищем, а именно «монархианами». Сатана также считался сыном Бога. Он был его старшим сыном и вместе с подчиненным ему воинством ангелов управлял небесами. Побуждаемый гордыней, Сатана взбунтовался и вовлек в мятеж часть ангелов. Когда мятеж провалился, мятежники были изгнаны на землю и там создали второе небо, небо светил. Это очень важно, ибо, в сущности, между «абсолютными дуалистами» из Драговиц и «дуалистами смешанными» особой разницы нет. Совершенно очевидно, что ни одно, ни другое направление не приписывали создание чувственного мира Господу. Этот мир оставался творением князя Зла, сохраняя, таким образом, основной постулат, лежащий в основе любого дуалистического религиозного течения. Классическая разница между «дуалистами абсолютными» и «дуалистами смешанными» не слишком глубока. Если смешанные дуалисты признают, что в основе всего находится одно начало, то абсолютные считают, что начал таких два; однако хорошо известно, что абсолютные дуалисты не считают принцип зла реальным. Но чтобы доказать справедливость этого принципа, приходится прибегать к сложной словесной эквилибристике, поэтому, возможно, смешанный дуализм и родился именно из сложности толкования столь тонких различий для широких масс верующих. Во всяком случае, две церкви, Болгарская и Дуграницкая, скорее всего, существовали в полном согласии.

В своем мире Сатана из земли и воды создал человека. В созданное им существо он вдохнул свой дух, а потом попросил Бога вдохнуть в его творение частичку своей души, чтобы созданное существо стало связующим звеном между Сатаной и Богом. Бог согласился. Он зажег искру божественной души в Адаме, и то же самое сделал с душой Евы — после того как Сатана её создал. И все шло прекрасно, если бы через посредничество змея не вмешался дьявол и не соблазнил Еву, уговорив её стать родоначальницей. Чтобы наказать демона, согрешившего против целомудрия, Бог лишил его божественной формы и отнял у него способность творить, хотя и оставил его повелителем уже созданного им мира. Освобождение человека должно было произойти только через 5500 лет, после того как на землю сойдет сын Божий. Естественно, все эти постулаты были несовместимы с Ветхим Заветом. По крайней мере, для богомилов эта книга рассказывала историю творения мира демоном, но не Богом. Они более не признавали ни Римской, ни Византийской церквей, ни символа креста и учили, что церкви являются пристанищем демонов.

У богомилов, как и у других дуалистов, пишет Евфимий Зигабен, было два разряда адептов — избранные и верующие. Разница между разрядами была приблизительно такой же, какой она была и у манихеев. Избранные ежедневно читали семь молитв, а еженощно — пять. Мы не знаем, как они читали эти молитвы; возможно даже, они делали это, повернувшись лицом к солнцу — как требовал Мани. У богомилов мы встречаем обряд, к которому в дальнейшем вернемся в связи с катарами. Обряд затрагивал прежде всего верующих, желавших перейти на следующую ступень и стать избранными, и имел много общего с ритуалом «возложения рук», принятым у манихеев. Христианскому крещению богомилы противопоставляли крещение Святым Духом. Крещению предшествовала долгая подготовка или послушничество. Принимающий крещение исповедовался и проводил некоторое время в размышлениях и молитвах, соблюдая при этом строжайший пост. Следом за вторым этапом испытаний наступал черед подготовительной церемонии, после которой испытуемый в присутствии избранных и верующих получал искомое сакральное крещение. Насколько нам известно, обряд был очень прост и заключался в возложении на голову кандидата Евангелия и в последующем произнесении молитвы «Отче наш». Затем все участники ритуала брались за руки и распевали гимны.

Богомилы и Западная Европа. — Богомильство быстро распространилось на северо-запад и на запад от Балканского полуострова, то есть в те районы, где в настоящее время расположены государства бывшей Югославии. Успех учения богомилов в этом регионе объясняется не только географическим положением, но и — повторим — собственно религиозной ситуацией, отличавшейся значительной сложностью. Босния, Далмация и собственно Сербия ещё колебались между православным христианством и римским католицизмом. Богомилы без труда привели всех к согласию, и, несмотря на усилия Пап, в частности Иннокентия III, учение богомилов держалось в этом регионе на протяжении двух, или даже трех веков, нередко выдавая себя за государственную религию. И только турецкое нашествие (вторая половина XV в.) положило конец последней секте дуалистов. В середине XIII в. богомильская церковь Боснии, резиденция которой находилась в Дубровнике, насчитывала поистине гигантское количество — десять тысяч! — избранных или совершенных. Нетрудно вообразить, какое активное влияние оказывала эта масса проповедников на соседней; поэтому нет ничего удивительного в том, что на побережье Далмации и в Истрии сформировалась и процветала дуалистическая церковь, известная под названием «Драгуницкой», с резиденцией в городе Трогире. Вероятнее всего, Драгуница является вариантом написания Драговицы, а следовательно, дает основание полагать, что адепты этой церкви были абсолютными дуалистами.

От побережья Далмации до Северной Италии рукой подать, поэтому проникновение богомилов в итальянские города кажется совершенно естественным, даже если они прибывали туда исключительно вместе с купцами. Однако собственно миссионерские центры дуалистов были созданы, скорее всего, не в Далмации, а на Балканах, и в частности в Константинополе. Какой дуализм пропагандировали тамошние миссионеры: смешанный или абсолютный? Мы уверены, что это были обе его разновидности, ибо, как уже отмечалось, по сути, речь шла об одном и том же учении. Проповеди миссионеров-дуалистов пользовались большим успехом по всей Европе, и подтверждением тому явилось создание дуалистических церквей в марках Вероны, Милана, Тосканы и Ломбардии. Особенно широкий отклик учение богомилов нашло в Ломбардии; наглядным тому свидетельством стало создание церкви Конкореццо (Ломбардия); число сторонников этой церкви быстро достигло полутора тысяч избранных или совершенных. Один из документов, обнаруженных в регистрах инквизиции в Каркассонне, озаглавлен следующим образом: «Здесь содержится секрет еретиков Конкореццо, доставленный из Болгарии епископом Назарием». Собор, созванный дуалистами-альбигойцами в Лангедоке, в местечке под названием Сен-Феликс-де-Караман, и проходивший в 1167 г., возглавил богомильский диакон Никита (или Ницета), прибывший во Францию непосредственно из Константинополя. Оба факта подтверждают существование отношений между балканскими дуалистами и дуалистами итальянскими и французскими. И, на наш взгляд, создается впечатление, что, по крайней мере, во Франции проповедники-богомилы нашли уже достаточно подготовленную почву.

Катары

Манихеи и катары. — Согласно традиции, донесенной до нас хронистом Альбериком де Труафонтеном, манихей Фортунат, бежавший из Гиппона, нашел убежище в Галлии, где встретил других адептов Мани. Больше всего сторонников Мани оказалось в Шампани, где замок Монвимер стал признанным очагом манихейства. Исторический факт или легенда? К сожалению, однозначного ответа на этот вопрос нет. В 563 г. собор в Браге (Испания) издал ряд статей против манихейства. К 800 г. анафема, составленная на латыни, свидетельствует о том, что на западе манихеи всегда подвергались преследованиям. В 1060 г. Папа Николай II предписал священникам Систерона не приобщать церковных таинств взыскующих выходцев из Африки, ибо среди них много манихеев. Начиная с XI в. в Западной Европе то тут, то там появляются еретики, которых, по свидетельствам современников, большинство населения без колебаний называет «манихеями».

С тех пор удалось внушить, что термин «манихей» является общим для еретиков-дуалистов, издавна вызывавших у Церкви панический ужас, однако употребление его нисколько не указывало на существование преемственности между учениками Мани и новыми еретиками. Хотя, если бы нам вручили список манихеев с их символом веры, начиная от последователей Мани и до альбигойского епископа Гилаберта де Кастра, мы бы охотно отыскали свидетельства этой преемственности. Но средневековые хронисты и толкователи спорных пунктов веры видели вещи в совершенно ином свете, нежели видим их мы, и, проанализировав ситуацию, можно прийти к выводу, что современники интересующей нас ереси, не обладая критическим разумом, тем не менее сумели проявить достаточно здравого смысла в подходе к вопросу. Им было ясно, что они имеют дело с дуалистами, а для них дуализм был прочно связан с учением Мани как наиболее значимой, наиболее распространенной и наиболее влиятельной дуалистической доктриной. Однако при возникновении движения в Европе не видно ни одной крупной фигуры ересиарха, а поверить в стихийный всплеск коллективной воли люди, без сомнения, не могли. Наконец, в те времена люди гораздо более остро, чем мы, воспринимали борьбу, которую вела Церковь, мечтавшая окончательно удавить манихейство. Напомним, что определение «манихей» не применялось огульно ко всем еретикам. Например, во времена Карла Великого испанские епископы отделяли манихеев от ариан или присциллиан. В сущности, называть неоманихеев «еретиками» отчасти даже ошибочно, однако употребление термина оправдано тенденцией, замеченной уже у павликиан, а именно стремлением приспособить Писание к дуализму. Этим неоманихеям дали иное наименование, оказавшееся более удачным, а потому закрепившимся: их стали называть катарами, от греческого слова «катарос», означающего «чистый». Говоря о катарах Прирейнской области, ректор Кельнского собора бенедиктинец Экберт отмечает, что они устроили праздник в честь Мани. Епископ Шалона Рожер в письме к епископу Льежскому сообщал, что катары из его диоцеза, получая путем наложения рук Святой Дух, были уверены, что этим Духом был сам Мани.

Очевидно, идеи манихейства в Западной Европе, и в частности, во Франции, не умерли окончательно. Мы не знаем, каким образом они сохранялись, но ясно, что, когда в эти края пришли проповедники-богомилы, они столкнулись с уже готовыми адептами дуализма. Из слияния богомильства и неоманихейских идей родилась новая форма дуалистической традиции — катаризм.

Распространение катаризма в Западной Европе. — В 1017 году в Орлеане среди каноников собора Святого Креста обнаружили катаров. Собор епископов в присутствии короля Робера Благочестивого и королевы Констанции приговорил их к сожжению. В 1022 г. катаров отправили на костер в Тулузе. В 1030 г. в Монтефорте, неподалеку от Асти, существовала коммуна еретиков, которых именовали «катарами». Еретиков схватили и истребили всех до одного. В 1045 г. сторонники катаризма объявляются в Шалоне; в 1052 г., германский император Генрих Чёрный, будучи в Госларе, приказал повесить нескольких катаров. Однако в XII в. катаризм, подобно нефтяному пятну, распространяется все шире и шире. Присутствие катаров зафиксировано в Суассоне, во Фландрии, в Швейцарии, Льеже, Реймсе, Везеле, Артуа. В 1145 г. катаров сжигают в Кельне, а немногим позднее — в Бонне.

Северная Италия, расположенная на пути болгарских миссионеров, стала, благодаря своему географическому положению, страной, где катаризм распространился наиболее широко. Милан вполне мог считаться основным центром ереси. В 1125 г. сторонники катаризма сумели захватить власть в Орвьето. В 1173 г. еретики подняли мятеж в Конкореццо. В Римини они не позволили применить санкции, принятые на соборе в Вероне, а в 1205 г. в Витербо представители еретиков одержали внушительную победу на муниципальных выборах. Потребовались вся энергия и упорство Папы Иннокентия III, чтобы приостановить распространение катаризма; об уничтожении его речи быть не могло. На всей территории южной Франции, от Альп до Атлантики, катары добились поистине впечатляющих успехов. Используя исключительно благоприятные социальные и политические условия, они вели поистине широкомасштабную пропаганду и сумели привлечь на свою сторону значительное число сторонников. В результате в конце XII в. неоманихейство повсюду пустило свои корни, и ничто не предвещало скорого его искоренения. Эпидемия катаризма перекинулась в Испанию, и, принимая во внимание, что от Атлантики до Адриатики еретики зачастую несли с собой не только слово, но и оружие, есть основания полагать, что катаризм имел все шансы через некоторое время вытеснить католическую веру.

Катарские церкви. — В религии катаров также можно выделить два течения: как и богомилы, они делятся на дуалистов абсолютных и умеренных. К первым причисляется церковь Дезенцано на озере Гарда, а ко вторым — церковь Конкореццо в Ломбарди. В драгуницкой церкови Дезенцано самостоятельно выделилось два течения — одно именуемое Балазинанским, от имени катарского епископа Вероны, и течение, возглавленное Джиованни ди Луджио из Бергамо. Однако «раскол» среди абсолютных дуалистов произошел довольно поздно, около 1235 г. И есть впечатление, что он не затронул другие катарские церкви. Монархианская церковь в Конкореццо, похоже, сначала обратила Лангедок, а потом, несмотря на уже имевшуюся у неё власть, принялась укреплять свое влияние в Ломбардии. Как следствие, под влиянием Никиты, прибывшего из драгуницкой церкви Константинополя, юг Франции обратился к абсолютному дуализму. Здесь уместно отметить, что катары Лангедока поддерживали контакты главным образом со своими единоверцами из Ломбардии, иными словами, из области, где преобладала церковь Конкореццо. Например, катары из Кремоны состояли в переписке с катарами Монсегюра.

Современные авторы, рассматривающие доктринальные расхождения между церквами катаров, исходят в основном из положений известного трактата Ренье Саккони «Summa de Catharis et Leonistis» («Сумма о катарах и лионцах»). Лионцы, именуемые также «лионскими бедняками» или вальденсами, были еретиками, однако учение их отличалось от неоманихейской доктрины. Сам Ренье Саккони на протяжении семнадцати лет исповедовал катаризм. В своей общине он даже выдвинулся на первый план, но в 1245 г. отрекся от своей веры. Впоследствии он стал инквизитором и написал трактат, получивший, судя по большому количеству — почти пять десятков — сохранившихся экземпляров, широкое распространение. «Сумма» Ренье Саккони является одним из основных источников изучения катаризма, так как именно в нём вычленяются различия между его течениями. На уровне повседневной жизни катаров различия эти нисколько не сказывались. Напротив, доктрина еретиков казалась на удивление монолитной. Никакого следа раскола, никаких спорных постулатов, которыми могла бы воспользоваться католическая Церковь. Примеры вероотступничества, каковым явился поступок Ренье Саккони, крайне редки, особенно когда речь идет о совершенных. Словом, если доктринальные расхождения и были, сами катары считали их несущественными, а потому они мало кого заботили. Указывая на единственное замеченное им проявление противоречий, Саккони пишет, что церкви Дезенцано и Конкореццо взаимно предали друг друга анафеме. Как известно, катарские синоды, и прежде всего те, которые проводились на юге Франции, обсуждали главным образом организационные вопросы еретической церкви. О теоретических расхождениях речи не шло никогда.

Доктрина. — Невозможно изложить доктрину катаров, не повторив большую часть сказанного о различных дуалистических течениях. Учение катаров также основано на проблеме соотношения Добра и Зла, являющегося основой этого мира. «В начале существовало два начала: начало Добра и начало Зла, и в обоих вечно существовали Свет и Тьма. Из принципа Добра происходит все, что можно именовать Светом и Духом; из принципа Зла проистекает все материальное, а также Тьма…» Это начало символа веры флорентийских катаров, где в общих чертах изложены основы катаризма. По примеру Фауста Милевского, катары считали материальный мир призрачным. Он был отрицательной величиной, небытием, созданным без ведома Бога. Ибо истинное творение могло быть создано только Богом, и только Дух был реален.

Разногласия между различными течениями катаризма касались главным образом происхождения материального мира, но в основном они были едины, иначе говоря, все катары приписывали его создание демону. И по-другому быть не могло, потому что причина зла была в самом мире, а значит, мир этот мог быть только творением Сатаны. Отметим: абсолютные дуалисты сближались с манихеями, так как допускали существование двух изначально независимых принципов. Воззрения абсолютных дуалистов были близки взглядам создателей мифа о нападении на царство доброго божества дурных сил. Сатана и его ангелы взлетели, чтобы завоевать небо. Святой Михаил попытался отразить нападение, но был побежден. Таким образом, поражение «первочеловека» является также частью мифологии катаров. Вступление в земной мир, жизнь в этом мире превращаются в испытание. Земная жизнь, согласно подходам, заимствованным у пифагорейцев и манихеев, — это настоящий ад. Как и манихеи, катары пессимистически взирали на окружавший их материальный мир.

Небесный мир катаров был устроен достаточно сложно, ибо для самих катаров он, в сущности, представлял собой единственно реальный мир, куда они усиленно стремились попасть. Этот мир, который хотел завоевать Сатана, населяли ипостатические существа, служившие связующим звеном между двумя мирами. Существа эти обладали тремя натурами, присущими также человеку, а именно телом, душой и духом. Но тело человека материально, а тело ипостатических эманаций было «телом славным», каковым предстояло стать телу Иисуса Христа. Душа являлась лишь частично «тварной», а дух — божественной искрой. В целом, катары восприняли Валентинову концепцию трех сущностей: тело является пристанищем души, а душа — пристанищем духа. И, подобно Зороастру и Мани, у них было апокалиптическое видение конца мира. Воды покроют всю землю. Следом за землей исчезнут солнце, луна и звезды, и воцарится тьма. «Огонь поглотит воды, а воды потушат огонь». Разверзнется ад, и он заберет к себе демонов и тех людей, которые на протяжении цепочки отведенных им жизней не сумели очиститься. И в конце времен творение Сатаны будет бесповоротно уничтожено.

Позиция катаров по отношению к римской Церкви ничем не отличалась от отношения к ней прочих дуалистических течений. Такое же презрение к таинствам и кресту, к культовым обрядам и церковным здания; такое же неприятие Ветхого Завета. Иисус считался одним из ипостатических существ, созданных Господом, а его воплощение являлось призрачным. Катарская доктрина предполагала как можно более полное отстранение от мира, катары были обязаны приучать себя к наиболее суровым формам аскетизма. Разумеется, подобный аскетизм был возможен только для элиты, поэтому у катаров мы также видим разделение на слушателей или «верующих» и избранных или «совершенных». Сейчас мы с полным основанием можем утверждать, что последнее определение практически нисколько не преувеличено, ибо люди, получавшие его, совершенно искренне следовали всем предписаниям своего учения. Примерно все, что уже было сказано о слушателях и избранных у манихеев, применимо к адептам катаризма. Вера в последовательное переселение душ предписывала ни в коем случае никого не убивать, в том числе и животных, ибо вне зависимости от того, какую жизнь ты прожил, плохую или хорошую, ты можешь возродиться в теле как человека, так и животного, а, убивая живое существо, ты рискуешь прервать путь покаяния. Совершенные воздерживались от мяса и яиц, от любой пищи животного происхождения. Являясь полными вегетарианцами, они, однако, ели рыбу, и есть основания полагать, что не чурались вина, хотя воздерживались от любых сексуальных контактов.

Проблема эндуры. — Взгляд катаров на чувственный мир был настолько пессимистичен, что многие без колебаний приписывают им практику самоубийств. Эту версию распространяют прежде всего сочинители романов, историки в большинстве своем к данной гипотезе относятся сдержанно. Поверить в добровольные самоубийства побуждали два ряда факторов. Во-первых, все катары проявляли неслыханное мужество перед лицом смерти, в том числе и в самых ужасных её формах, а именно перед гибелью в огне. Чтобы не прочесть молитву или же не съесть кусок мяса, иначе говоря, чтобы не совершать поступка, противоречащего учению, катары без колебаний сами бросались в огонь — как поодиночке, так и целыми группами. Катары, казненные в Госларе, предпочли умереть в петле, нежели свернуть голову курице… В глазах многих подобное поведение вполне соответствовало самоубийству. Можно вспомнить ещё немало случаев, подтверждающих этот тезис: например, сто пятьдесят еретиков из селения Минерв, распевая гимны, добровольно бросились в костер. Добавим: католики, убежденные, что мученичество является эксклюзивной прерогативой христианской Церкви, также были склонны считать подобное презрение к смерти своего рода самоубийством. К таким выводам подталкивало и поведение катаров, заключенных в темницу: многие из них, желая положить конец своим страданиям, начинали голодать и в конце концов умирали.

Также из показаний тех, кого инквизиция подозревала в сочувствии к катарам, стало известно, что еретики, и главным образом женщины, сами подвергали себя эндуре, то есть такому продолжительному посту, в результате которого наступала смерть. Этот пост назначал им диакон общины. Факт этот доказан, однако он требует некоторых разъяснений. Во-первых, столь суровая практика эндуры возникла только в XIV в., в то время, когда катарские церкви уже прекратили свое существование. В эпоху расцвета катаризма мы не находим ни одного упоминания об эндуре. Все, что нам известно об учении катаров, не дает нам ни возможности сделать вывод, что катары поощряли самоубийство, ни утверждать, что они его запрещали. В этом вопросе подлинная доктрина катаров хранит молчание. Вероятнее всего, забота о собственной жизни и смерти предоставлялась на усмотрение каждого, в зависимости от его личной установки. Несомненно, среди адептов катаризма встречались самоубийцы, однако их было не так уж много, и они вполне укладываются в рамки обычной статистики самоубийств, случавшихся во все времена и во всех странах. К тому же эндура ограничена не только во времени, но и в пространстве; бесспорные случаи смерти от эндуры зафиксированы только в высокогорной долине Арьежа (в районе Акс-ле-Терм). В большинстве своем эти случаи отнесены на счет последнего альбигойского диакона Пьера Отье, укрывшегося от преследований в труднодоступных лощинах арьежских Пиренеев. Следовательно, речь идет прежде всего о личной инициативе, а не о религиозных принципах, о своего рода «ереси» в рамках религии катаров. Именно эндура во многом послужила и продолжает служить обрядом, который всегда приводят в пример, когда хотят выставить катаризм доктриной антиобщественной, аморальной и опасной.

Обряды. Консоламент. — Как мы уже убедились на примерах других дуалистических верований, ритуалы катаров чрезвычайно просты. Они включали в себя молитвы, песнопения, продолжительные посты, а главное, проповеди, разъяснявшие их учение; возможно, проповедники также устраивали диспуты с внимавшей им аудиторией. Есть основания полагать, что отправление культа могло совершаться в любом месте. В Монсегюре, например, существовало специальное помещение, предназначенное для проповедей; впрочем, замок Монсегюр представлял собой сооружение исключительное, о котором мы поговорим отдельно. Катары могли молиться и читать проповеди где угодно: в лесах, замках или домах слушателей. Они отвергали все таинства Церкви, включая брак, что послужило поводом обвинить их в стремлении разрушить семью, хотя совершенные вполне одобряли вступление в брак простых верующих. Уточним: они одобряли «гражданский» брак. И очевидно, что тех, кто сочетался браком без присутствия священника, католики рассматривали как живущих в преступном сожительстве. В регистрах инквизиции термины amasia(«любовница») или concubina («сожительница») служат для обозначения женщин, вступивших в брак без соблюдения католической обрядности. Верующие, видевшие в римской Церкви творение демона, не могли допустить, чтобы союз их был освящен членом католического клира. Но мы не знаем, освящали ли диаконы катаров браки своих верующих. Известно, что катары практиковали своего рода публичные исповеди, именовавшиеся апарельямент и напоминавшие один из обрядов манихеев. И наконец, главным обрядом катаров считался консоламент (утешение).

Эта на удивление простая церемония, судя по всему, проводилась в двух обстоятельствах. Консоламент (consolament) давали верующему, когда тот хотел стать совершенным, а совершенные давали его верующим по их просьбе, когда этим верующим грозила гибель. Как в одном, так и в другом случае церемония была практически одинакова; но когда консоламент давали умирающему, обряд проводился в ещё более упрощенной форме. Прежде всего у кандидата спрашивали, препоручает ли он себя Богу и Евангелию. Если ответ был утвердительным, ему приказывали дать обещание отныне не есть ни мяса, ни яиц, ни сыра, ни прочей пищи, кроме растительных блюд, приготовленных на растительном масле, и рыбы. Далее кандидат обещал не лгать, не давать клятв, не вступать в плотские отношения и не покидать сообщество катаров из страха перед смертью в огне, в воде или любой иной гибели. Дав требуемые обещания, кандидат читал «Отче наш» «на еретический манер», затем совершенные налагали на него руки и возлагали на голову книгу — без сомнения, Новый Завет. Потом совершенные целовали его и преклоняли перед ним колена. И все участники собрания также по одному преклоняли колена перед кандидатом, и на этом все заканчивалось. В сохранившемся до наших дней документе катаров, носящем название Лионского ритуала, церемония консоламент описана со многими подробностями; например, указано, каково должно быть расположение предметов в комнате, слова, которые следует произносить, а также объясняется смысл и происхождение обряда, и т. д. Церемония, изложенная нами выше, является ядром, основой сакрального ритуала, главной частью которого считалось «наложение рук». Видимо, катары усматривали в консоламенте своего рода причастие, ибо посредством него человек принимал Святой Дух, часто идентифицировавшийся с Христом.

Как это ни удивительно, но из обряда консоламент мы не узнаем ничего, что относилось бы к основным догмам катаризма. Любой католик мог бы исполнить этот обряд, пребывая в уверенности, что он ни в чём не преступил законов своей веры. Консоламент налагал на верующего определенные обязательства в земной, материальной жизни, но нисколько не регламентировал его поведение в жизни духовной. Испытание духа кандидата проводилось «до того». О том, какие ритуалы предшествовали церемонии, мы почти ничего не знаем, и естественно предположить, что речь идет об инициации, или, скорее, об обучении и о периоде испытания [2] . Для верующих, просивших консоламент перед смертью, обучение, вероятно, сводилось к прослушиванию проповеди, содержавшей достаточно подробное изложение учения и требование безоговорочной веры в катарскую доктрину. Если же верующий, принявший консоламент в предчувствии смерти, выздоравливал, он мог по собственному желанию вернуться к жизни простого верующего. Такие случаи бывали редки, так как обычно совершенные сами решали, пребывает ли кандидат на принятие консоламента на пороге смерти или же нет. Отметим: принявшие консоламент крайне редко отрекались от совершенного обряда. История катаризма свидетельствует, что принявшие косоламент строго соблюдали данные ими обещания, и в частности обещание не бояться смерти в огне. Наконец, следует отметить ещё один обряд, совершаемый зачастую в особых обстоятельствах. Все случаи его проведения относятся ко времени осады Монсегюра, то есть к 1244 г. Речь идет об обряде конвиненца (convinenza, букв.: соглашение). Суть его в том, что перед сражением верующий или воин, понимая, что они могут получить смертельную рану, результатом которой станет утрата дара речи, заключали соглашение с совершенными, чтобы те дали им консоламент даже в том случае, если они не смогут отвечать на положенные вопросы. Принять консоламент до начала сражения кандидат, разумеется, не мог, ибо он отправлялся убивать себе подобных. Есть основания полагать, что обряд конвиненца явился серьезным отступлением от строгих догм катаризма. Поэтому он проводился только во время осады Монсегюра, когда катарам пришлось защищать крепость, которой они придавали особое значение.

В повседневной жизни совершенные носили чёрную одежду, отличавшую их от простых верующих. Это были длинные черные шерстяные плащи с капюшонами, перепоясанные по талии поясом. Позднее, когда начались гонения, они стали одеваться как простые миряне, а символический шнурок прятать под одеждой или носить на шее. Тогда их стали называть «облаченными и совершенными». Женщины также могли быть «облаченными и совершенными». В Лангедоке среди сторонников катаризмы женщин было практически столько же, сколько мужчин, однако они, похоже, не занимали важных постов в катарской иерархии. И, как нам кажется, в катарских общинах не было «дьяконесс». Точно известно, что многие женщины-совершенные пользовались особым уважением. Во главе каждой общины катаров стоял диакон, а во главе нескольких общин, составлявших большое территориальное подразделение, епископ. В повседневной жизни епископу помогали два коадьютора: старший сын и младший сын. Когда епископ умирал, «старший сын» наследовал ему.

Альбигойцы

Названия, которые давали катарам. — В Средние века еретиков-дуалистов называли не только «катарами» или «манихеями». Чаще всего названия зависели от страны или государства. Так, в Боснии, Далмации и Северной Италии их называли «патаренами» или «патеринами», термином, образованным, скорее всего, от слова patera, «чаша». В Германии адепта катаризма называли ketzer; слово сохранилось в языке и в дальнейшем стало обозначать любого еретика. На севере Франции катары были известны как «попликане» (poplicains) или «публикане» (publicains). Скорее всего, слова эти происходят от латинизированной формы названия секты павликиан (paulicien). Часто катаров называли «ткачами», ибо среди представителей этого ремесла было особенно много еретиков; их также называли «буграми» (bougres), то есть искаженной формой слова «болгарин» (bulgare); слово сохранилось в языке, и первоначально обозначало катарских сторонников богомилов [3] . На юге Франции, где катаров было особенно много и где они пользовались достаточно большим влиянием, их называли альбигойцами; название это прочно вошло в историю и стало употребляться наравне с катарами.

Есть основания полагать, что впервые это название появилось в «Хронике» (1181) Жоффруа де Вижуа. К сожалению, причины возникновения данного термина нам неизвестны. В Альби адептов катаризма было не больше, чем в других городах Лангедока. А по некоторым сведениям, в этом городе ересь катаров вовсе не пользовалась популярностью, и его жители охотно вступали в отряды городского ополчения, с помощью которых власти боролись с покровителями еретиков. Однако когда в начале XII в. епископ Альби Сикар приказал сжечь заживо нескольких еретиков, народ возмутился и освободил приговоренных. Возможно, именно этот случай и стал причиною возникновения термина «альбигойцы», которым в Лангедоке стали обозначать катаров. Также не исключено, что рождением своим он обязан знаменитому диспуту в Ломбере (неподалеку от Альби), состоявшемуся в 1176 г. Епископ Нарбоннский в сопровождении нескольких епископов лично приехал в Ломбер принять участие в диспуте с еретиками. И быть может, термин «альбигойцы», не имевший прежде никакого уничижительного оттенка, стал напоминанием о провале католиков на этом диспуте. В XIII в. термин появляется в трудах большинства хронистов и историков, освещавших крестовый поход, вошедший в историю как «крестовый поход против альбигойцев». Название «альбигойцы» стало употребляться повсеместно, и теперь главное не забывать, что всякий раз, когда говорят об альбигойцах, имеют в виду катаров, то есть неоманихеев юга Франции.

Все перечисленные выше названия были даны еретикам их противниками. А как называли себя сами еретики? Они называли себя «христианами», однако термин этот весьма расплывчат и может породить путаницу. Похоже, сообщество верующих не нашло ни одного слова, подходящего для характеристики адептов церкви дуалистов даже на местном уровне. Термины «катары» и «альбигойцы» были неизвестны дуалистам-южанам, и для обозначения совершенных катаров они использовали особое словосочетание: они называли их «добрыми людьми». Название это, сохраненное для нас инквизицией, является трогательным свидетельством почтения, питаемого жителями Лангедока к альбигойским диаконам.

Причина распространения катаризма в Лангедоке. — В Лангедоке катаризм пустил чрезвычайно глубокие корни. В регионе не осталось ни одной области, ни одного уголка, не затронутого ересью. Население целых городов принимало неоманихейскую веру. Неоманихейство затронуло все социальные слои, от дворян до клириков, от горожан до крестьян, от купцов до рыцарей… Виконт де Фенуйе умрет еретиком, а граф де Фуа предстанет перед судом инквизиции. Добрые люди есть везде: в городах и в крохотных деревнях, в труднодоступных долинах и в замках. Когда в 1210 г. Симон де Монфор осаждает замок Терм, в часовне замка уже более двадцати пяти лет, как не служат мессу. Катаризм распространился как вширь, так и вглубь, продолжая изумлять историков, ищущих объяснение данному феномену.

Пытаясь разобраться в этом вопросе, мы не станем умалчивать об «алчности мелких лангедокских дворянчиков», жаждавших завладеть церковными богатствами и поощрявших ересь ради ослабления духовенства. Сеньоры-южане не только открыто выражали подобные желание и намерения, но и осуществляли их, но это было именно результатом ослабления духовенства, а не причиною этого ослабления. Имущественные конфликты между Церковью и сеньорами происходили не только в Лангедоке, и не исключительно в период распространения катаризма. Данную причину вполне можно отнести к разряду сентиментальных, но если она и способствовала распространению ереси, то объяснить его никак не могла. Успехи катаризма с полным основанием связывают с социально-политической атмосферой, царившей в те времена в Лангедоке. Местное городское управление отличалось подлинной демократией, и поэтому в краю сформировалась атмосфера терпимости, неотъемлемой частью которой было высокоразвитое чувство личной свободы, способствовавшее распространению новой веры. Тем не менее в этом просуществовавшем довольно долгое время демократическом государстве большинство населения оставалось верным католицизму. К первостепенным причинам относят также развращенность нравов католического духовенства в XII в. Являясь постоянным свидетелем алчности, стяжательства и нерадения о пастве, население все больше и больше обращало свои взоры в сторону добрых людей, чье бескорыстие и преданность принципам веры поражало воображение средневекового человека. На наш взгляд, это одна из главных, но не единственная причина успеха Катаризма. Все названные нами причины вполне оправдывали возникновение и стремительное распространение Диссидентствующего Христианства, но отнюдь не принципиально отличной от него веры. А ведь Катаризм носил совершенно иной — по сравнению с христианством — характер; данный фактор почему-то крайне редко принимают во внимание, однако именно он в значительной степени объясняет популярность учения катаров. Катары не были мятежниками, восставшими против католической Церкви, не жаждали заполучить богатства этой Церкви; не диссиденты и не еретики, катары всего лишь обладали на удивление стойкими убеждениями. Нельзя отрицать, что люди, готовые скорее взойти на костер, нежели предать свою веру, обладают чрезвычайно прочными убеждениями. Вера катаров, основанная не на противопоставлении или сравнении иных религий, а на глубокой внутренней убежденности, шла изнутри, из самой души своих адептов. Катары верили, что являются обладателями истины, и их искренность сомнению не подлежала. Поэтому, на наш взгляд, причины успеха катаризма следует искать прежде всего в самом учении

совершенных. Вряд ли упрощенная или наивная религия, каковой часто рисуют веру катаров, смогла бы породить тысячи мучеников, а для её подавления вряд ли потребовалась бы почти пятидесятилетняя война, и потом ещё более сотни лет на истребление адептов. Добрые люди. Благодаря документам, сохранившимся в трибуналах инквизиции, мы имеет достаточно точные и подробные представления о жизни и деятельности альбигойских диаконов. Эти люди ничем не владели. В тот день, когда простые катары становились совершенными, они оставляли все свое имущество и начинали жить на пожертвования верующих. Правда, эти

пожертвования были очень щедрыми. Когда в 1234 г. прошел слух, что у добрых людей в Монсегюре нечего есть, в Лорагэ, несмотря на неурожайный год, за несколько дней было собрано 120 мюидов зерна. Совершенных почитали не только простолюдины, но и рыцари. Во время крестового похода альбигойские диаконы часто не успевали покинуть осажденные крестоносцами город. Так, например, в 1211 г. из осажденного Кастельнодари не успел бежать Гилаберт де Кастр, а в 1240 г. в осажденном крестоносцами Монреале остался Пейре Полья. Капитуляция была неизбежна, и самые суровые кары ожидали, разумеется, совершенных. Но нашлись решительные рыцари, сумевшие прорвать блокаду и спасти добрых людей. Сохранилось множество свидетельств о знаках внимания и почтения, которые продолжали оказывать совершенным даже тогда, когда всем стало ясно, что борьба катаров окончательно проиграна.

Альбигойские диаконы были неутомимыми странниками, и невольно задаешься вопросом, как, обладая столь тщедушным, истощенным постами телом, они находили в себе силы совершать далекие и трудные переходы. Стоило только позвать их, и они тотчас с готовностью отправлялись как в самые труднодоступные уголки края, так и в большие города, где раскинула свои частые сети инквизиция; в любую погоду добрые люди спешили к умирающим, чтобы успеть дать им консоламент. Судя по сохранившимся свидетельствам, Гилаберт де Кастр побывал в сотнях разных деревень и деревушек, и везде он проповедовал и давал консоламент. В 1232 г. три десятка добрых людей на мулах проделали за день не менее сотни километров. В поездках диаконов обычно сопровождали верные проводники и вооруженный эскорт; отметим: никто и никогда не упоминал ни о предательстве, ни о выдаче совершенных властям. Стойкие, обладавшие поистине железной волею, совершенные отважно шли вперед и совершали настоящие подвиги. В 1244 г. глухой темной ночью четверо совершенных, обвязав себя веревками, спустились с отвесной скалы высотой 150 м. Их презрение к смерти вызывало недоумение у католического духовенства, не ожидавшего встретить противника, полностью отрешенного от проблем повседневности и совершенно не заботящегося о своем бренном теле. Ещё большее недоумение охватывало католиков, когда они видели, какие муки причиняют этим равнодушным к собственным страданиям героям несчастья других людей. Среди совершенных были представители всех классов общества. Еретики Бенуа де Терм и Раймон де Мирпуа принадлежали к богатым и знатным семьям. Эсклармонда де Фуа приняла веру катаров, когда носила титул виконтессы; став совершенной, она отреклась от всего имущества и всех титулов и уединилась в башне, сооруженной на одной из вершин, затерянных в Пиренеях. Большинство женщин, ставших совершенными, принадлежали к мелкому, неродовитому дворянству Лангедока. Впрочем, происхождение для совершенных значения не имело. Разумеется, мужчин среди совершенных было значительно больше: сохранилось несколько сотен имен мужчин, ставших совершенными. Наибольшую известность снискали Раймон Агюлер, Танто, Бенуа де Терм, братья Парайре, Пейре де Корона, Раймон Бласко, Бернар де Симор, Жерар де ла Мотта, Жоан Камбитор, Пейре Амьель, Раймон де Санкто Мартино, Бертран Марти и знаменитый Гилаберт де Кастр, которого Церковь безуспешно пыталась схватить на протяжении почти тридцати лет.

Все оказывали совершенным величайшее почтение. Когда верующий встречал совершенных, он трижды преклонял перед ними колено. При каждом поклоне он произносил benedicite (благословите), а после последнего поклона говорил: «Молите Бога обо мне, бедном грешнике, чтобы сделал он из меня доброго христианина и привел бы меня к благому концу». После каждого benediciteдобрые люди отвечали: «Да благословит тебя Бог», а в конце: «И да услышит Бог нашу молитву, и да содеет из тебя доброго христианина, и да приведет тебя к благому концу». Инквизиторы и прочие духовные чины утверждали, что катары «поклонялись» добрым людям «словно идолам». Впрочем, при желании всегда можно в простых знаках уважения узреть идолопоклонство.

Среда политическая и социальная. — Лангедок времен альбигойских еретиков представлял собой достаточно специфическое образование. Если говорить о Лангедоке как о политической единице, напомним, что краем правил могущественный дом графов Тулузских, чьи владения простирались от Гиени до Савойи и от Керси до Пиренеев. В те времена богатое и могущественное графство Тулузское занимало одно из ведущих мест в Западной Европе. Оно включало в себя территории Верхнего Лангедока, Арманьяка, Ажене, Керси, Руэрга, Жеводана, Конта-Венэссен, Виварэ и Прованса, иначе говоря, почти пятнадцать современных департаментов. Графы Тулузские происходили из рода Раймонденов. До 1194 г. правил Раймон V, ему наследовал его сын, Раймон VI. Среди вассалов графов Тулузских было немало могущественных сеньоров, а среди наиболее влиятельных числились виконты Каркассонна, Безье, Альби и Разеса из династии Тренкавелей. Их владения включали в себя диоцезы Безье и Сен-Пон, а также земли Альбижуа, Минервуа, Разес, край Со, Керкорб и Каркассе. Анклавом на территории виконтов Каркассоннских и Безьерских были небольшие владения столь же влиятельного сеньора, виконта Нарбоннского. Земли виконта Нарбоннского ограничивались городом Нарбонн и небольшими участками в восточной части холмистого плато Корбьер. Графы Тулузские называли себя «герцогами Нарбоннскими». К югу от Тулузы находилось графство Фуа, граничившее на востоке с виконтством Каркассоннским, а на западе — с графством Комменж; южная граница графства Фуа проходила по Пиренеям.

Владельцы всех этих земель были в той или иной степени вассалами Тулузского дома, однако в данном случае следует говорить о весьма гибких вассальных связях, зависевших главным образом от доброй воли обеих сторон. Крупные феодалы имели в подчинении своих собственных вассалов, плативших им определенные подати; среди этих вассалов были сеньоры Терма, Кабарата, Минерва, Мирпуа, Сейсака и многих других земель и замков; большинство замков, принадлежавших южным сеньорам, высились на скалах и представляли собой неприступные крепости. Но сложности, испытываемые графами или виконтами в отношениях со своими вассалами не шли ни в какое сравнение с конфликтами, в которые вовлекало их неукротимое население принадлежавших им городов. Многонаселенные города юга Франции процветали. Тулуза считалась третьим городом Европы после Венеции и Рима. Наследники былых культур, южнофранцузские города сумели сохранить присущее Античности чувство независимости и вкус к свободе. Городские сановники (именовавшиеся консулами или капитулами) избирались самими жителями и осуществляли демократическое управление, зачастую диктуя свою волю сеньорам. Возможно, именно в этом состоянии духа и следует искать истоки внешне противоречивого поведения знатных сеньоров-южан во время крестового похода. Между общественными классами не существовало непроницаемой перегородки: крепостной мог стать горожанином, а сын его уже надеялся стать рыцарем. В атмосфере свободы и личной независимости процветала торговля; особенно тесные торговые связи поддерживались с крупными городами Италии, что, в свою очередь, благоприятствовало распространению учения дуалистов.

Но самым впечатляющим достижением окситанской цивилизации является не имеющая себе равных литература трубадуров, изумляющая широтой как тематики, так и распространения. В настоящее время известны имена почти пяти сотен трубадуров, среди которых есть и герцоги, и графы, и простые рыцари, и духовные лица, и небогатые горожане. Главную тему этой литературы можно выразить одним словом, значение которого в то время вполне можно было приравнять к вселенскому посланию. Это слово paratge, которое можно перевести как «доблесть», «равенство в доблести». Paratge — это и доблесть, и честь, и порядочность, и равенство, и отрицание права сильного, и уважение к человеческой личности — как к своей собственной, так и к личности своего ближнего. Идеалы, соединившиеся в едином понятии paratge, воплощались во всех сферах окситанской жизни: в политике, религии и даже в сфере нежных чувств. Идеал paratge был адресован не только всем окситанцам, не только определенному социальному слою, но и каждому человеку в отдельности, к какому бы сословию он ни принадлежал и каких бы взглядов ни придерживался. Поэтому, говоря о поэзии трубадуров, всегда следует помнить, что речь идет не о локальной литературе, творчестве народа, говорящего на одном языке, а о гуманистической литературе в самом широком понимании этого термина. У трубадуров есть не только изысканные поэмы, изящные по форме и туманные по содержанию, не только признания в любви и жалобы на равнодушие прекрасных дам и скупость богачей, не только благодарности за наполненный кошель. Поэзия трубадуров явилась отражением состояния духа всего общества, но общества достаточно замкнутого, чей дух ещё не окреп, а у самого общества ещё нет достаточных знаний, а потому духовные силы его боятся развернуться, тем более что среда вокруг не проявляет к ним достаточного интереса. Только несколько веков спустя, в эпоху Ренессанса раскрепощенный дух свободы вырвется на европейские просторы.

Расцвет окситанской лирики совпал с расцветом могущественного дома графов Тулузских, возглавляемого поочередно славными графами Раймоном V и Раймоном VI. Разумеется, в практически всеобщем увлечении поэзией были и свои отрицательные стороны. И хотя от окситанского мира тех времен нас отделяет несколько веков, тем не менее нам кажется, что жажда развлечений и беззаботность, царившие в обществе, нанесли ущерб благородству нравов и помешали концентрации энергии, столь необходимой ввиду неумолимо надвигавшейся угрозы. Лира не могла заменить меч, но многие не хотели этого замечать. Как истинные поэты, трубадуры полагали — и именно в этом заключалось их величие, — что даже самые трагические события должны отступать, когда слово берет поэзия. И вот, в атмосфере блистательного остроумия и поэтической фривольности, в воздухе, напоенном изящными двусмысленностями, произросла и стала бурно распространяться религия альбигойских еретиков, являвшая собой разительный контраст по сравнению с веселой наукой трубадуров. Можно сказать, что на юге Франции условия, способствовавшие распространению павликианства или богомильства, были поставлены с ног на голову. Как примирить лирику трубадуров и катаризм? Трудно поверить, что в Лангедоке существовало два параллельных мира, ничего не знавших друг о друге, — ведь очень часто и у трубадуров, и у совершенных были одни и те же слушатели. Возможно, различия и в самом деле были исключительно «литературного» порядка, но вопрос этот ещё не имеет окончательного решения.

Первая реакция Церкви. — Церковь уже давно волновали успехи катаризма. В 1119 г. Папа Каликст II прибыл в Тулузу, намереваясь прочесть там проповедь, однако аудиторию он не собрал, и ему пришлось ограничиться произнесением отлучения на еретиков; но эта мера не принесла никакого результата. В 1176 г. состоялся уже упоминавшийся нами знаменитый диспут в Ломбере, близ Альби. Альбигойцы не боялись публичных диспутов и умели навязать свои условия католическом духовенству, представители которого бывали вынуждены использовать в качестве аргументов выдержки только из Нового Завета. Тревожный клич, брошенный в 1147 г. Бернаром Клервоским, был вполне оправдан. На протяжении всей своей поездки по югу Франции благочестивый аббат так и не сумел заставить себя выслушать: речь его заглушали несущиеся со всех сторон враждебные и насмешливые выкрики. А когда в Верфее слушатели единодушно удалились, знаменитый проповедник настолько возмутился, что проклял и город, и его жителей. В 1167 г. в городке Сен-Феликс-де-Караман, неподалеку от Тулузы, состоялся катарский собор под председательством Никиты. Разрозненные катарские церкви юга Франции были организованы, определены их территориальные границы, и во главе каждого территориального объединения поставлен свой епископ.

Церковь продолжала вести с еретиками неустанную борьбу; Папа Александр III почти добился согласия Раймона V организовать первый крестовый поход против собственных подданных. Однако дело ограничилось отправкой специальной миссии, в состав которой вошли легат Пьер де Сен-Кризогон, архиепископы Нарбонна и Буржа, а также несколько прелатов, среди которых последователь Бернара Клервоского Анри. Раймон V демонстративно не оказал поддержки участникам миссии, так как жители Тулузы были настроены к ним крайне враждебно и считали их лицемерами. Позднее Анри из Клерво станет искать утешение в том, что, по его словам, ежели он бы прибыл в Тулузу три года спустя, то уже не нашел бы там ни одного католика, чтобы выслушать его проповедь. Единственным результатом данной миссии явилось публичное осуждение Пейре Мауранда, богатого и влиятельного старца, очень любимого тулузцами, называвшими его «Иоанном Евангелистом». После долгой процедуры его удалось уличить в ереси и, несмотря на преклонный возраст, приговорить к трехлетнему паломничеству в Святую Землю. Но прежде его на глазах у огромной толпы подвергли бичеванию, а потом провели по улицам Тулузы. Только благодаря уговорам и увещеваниям самого Мауранда толпа не растерзала прелатов из миссии. После возвращения из паломничества Мауранда единогласно избрали городским консулом.

В это же самое время в борьбе с ересью в Лангедоке впервые применяют силу. Повод дал Рожер II, виконт Каркассоннский и Безьерский, заточивший в темницу епископа города Альби. Найдя повод для наказания своевольного вассала, Раймон V начал против Рожера крестовый поход. Во главе армии, состоявшей в основном из сеньоров-южан, встал кардинал Анри, епископ Альбано. Крестоносцы ограничились осадой и взятием Лавора, где были схвачены несколько еретиков. Появление в это время в разных уголках Франции кровоточащих облаток, похоже, свидетельствовало о победе католиков, однако Церковь чувствовала, что, несмотря на подчинение Рожера II, этот крестовый поход провалился. Церковники по-прежнему пребывали в растерянности, а ересь продолжала распространяться с ещё большей скоростью. Но когда на папский престол под именем Иннокентия III взошел тридцативосьмилетний Лотарио Конти, борьба приняла более выраженные и решительные формы.

Иннокентий III. — Личность Иннокентия III среди организаторов альбигойской драмы является ключевой. В 1198 г., сразу же после занятия престола понтифика, он вплотную занялся вопросом, как остановить катаризм, с ужасающей быстротой распространявшийся во Франции и в Италии. Вскоре он отправляет в Лангедок двух специальных миссионеров, Ренье и Ги, наделенных поистине безграничными полномочиями. Но миссия вновь провалилась, добавив к уже имевшимся неудачам ещё одну, и новому Папе начинает казаться, что призвать к порядку и вернуть в лоно истинной Церкви сеньоров-южан может только сила, явящаяся в Лангедок издалека. И все же он решил ещё раз попробовать уладить дело мирным путем. В 1202 г. Ренье передал свои полномочия Пьеру де Кастельно, цистерцианскому аббату из аббатства Фонфруад. Нажив себе в Лангедоке множество врагов, этот монах тем не менее добился некоторых результатов. В декабре 1203 г. он заставил консулов Тулузы принести клятву блюсти католическую веру и дать обещание изгнать еретиков из стен города. Правда, к великому гневу Пьера де Кастельно, ни клятв, ни обещаний консулы не выполнили. Через два месяца, воспользовавшись пребыванием в Каркассонне короля Арагона Педро II, Кастельно организовал в городе диспут, на котором, помимо короля и аббата монастыря в Фонфруад, присутствовали епископ Каркассонна, несколько католических прелатов и еретический «епископ» Бернар де Симор, которого сопровождали тринадцать добрых людей. Похоже, что диспут ни к чему не привел, возможно, только Педро II получил возможность убедиться в гетеродоксальном характере катарской догматики. Пьер де Кастельно осудил ересь, что, как и в предыдущих случаях, ни к чему не привело. Провал посланцев Иннокентия III становился день ото дня все более очевидным. Лангедокское духовенство доказало свою инертность, не осмеливаясь вступить в конфликт со всем населением. В ответ Папа наделил своих легатов особыми полномочиями, и теперь они могли совершать любые действия без согласия местных епископов. Отныне Пьер де Кастельно и его помощник Рауль должны были отчитываться в своих действиях только самому Иннокентию III. Во всем, что касалось ереси, их полномочия превосходили права местного духовенства. В дальнейшем специальные права будут предоставлены братьям-доминиканцам и основан печально знаменитый институт, известный под названием инквизиции.

Святой Доминик. — Вскоре к Пьеру де Кастельно присоединился новый легат, знаменитый аббат цистерцианского ордена Арно-Амальрик, оставивший на страницах истории свой кровавый след. А в середине 1206 г. на лангедокской сцене появился ещё один персонаж, которому также суждено печально прославиться в истории. В июле этого года в Лангедок, по пути из Рима, прибыл испанский епископ Диего Осма в сопровождении приора своей церкви Доминика де Гузмана. Оба встретились с папскими легатами, и те поведали им о своей усталости и разочаровании. Тогда Доминику показалось, что он нашел эффективный способ борьбы с ересью: надо было использовать то же оружие, которым пользовались еретики. Добрые люди соблюдали обет бедности, у них не было никакого имущества, они презирали роскошь и в точности исполняли все заповеди проповедуемого ими учения. Образ жизни добрых людей производил неизгладимое впечатление на народные массы, и Доминик был уверен, что, если католическое духовенство вернется к скромности и евангельской бедности первых христиан, население повернется к ним лицом. Он, без сомнения, был прав, однако советы его запоздали. Пьер де Кастельно, которому Доминик посоветовал отказаться от пышного платья и роскошного экипажа, не смог на это решиться. Привычки прочно укоренились в нём. Тогда Доминик, подобно катарскому диакону, отправился бродить по Лангедоку; он соблюдал обет бедности, постился, терпел лишения и всюду, где только мог, проповедовал и вступал в диспуты с добрыми людьми. И хотя традиция приписывает ему немало чудес, результаты его подвижничества были минимальными. Обращения были крайне редкими, и единственно значимым последствием миссии Доминика стало основание монашеского ордена братьев-проповедников, впоследствии получивших название доминиканцев… Именно членам этого ордена будет отведена роль блюстителей чистоты веры, инквизиторов.

Много раз устраивал Доминик диспуты с катарскими диаконами. Наибольшую известность снискал диспут в Памье. Во время дискуссии Эсклармонда, сестра графа де Фуа, обратившаяся в катаризм, захотела взять слово, но брат Этьен де Миниа не позволил ей, бросив фразу, ставшую впоследствии знаменитой: «Ступайте к вашей прялке, сударыня; не пристало вам публично высказываться по поводу вещей столь важных!» Тем временем, убедившись, что единственный аргумент, оставшийся у католической Церкви, — это сила, Пьер де Кастельно попытался создать из провансальских сеньоров широкую коалицию под предводительством Раймона VI. Раздосадованный новой неудачей, легат подверг Раймона Тулузского отлучению. Между мужчинами случился яростный спор, и они расстались смертельными врагами. Пьер де Кастельно направился на берег Роны, намереваясь вернуться к Иннокентию III. Граф Тулузский поехал следом, видимо надеясь примириться с ним. В результате ряда событий, сведения о которых весьма противоречивы, раздался удар грома, возвестивший надвигавшуюся грозу: на рассвете 15 января 1208 г. в Сен-Жиле, при переправе через Рону, Пьер де Кастельно был убит. Убийцу немедленно причислили к свите Раймона VI, хотя имени его никто так никогда и не узнал.